На постой им отвели богатую квартиру в семь комнат. Это был отдельный дом с широким подворьем, с многочисленными службами и задворками. Кто здесь жил до этого, чекистов не интересовало, но раз хозяева сбежали, то наверняка им было отчего бежать. Вся прежняя прислуга осталась на месте. Они въезжали через добротные деревянные ворота, у крыльца стояла трехлетняя девочка, махала им обеими ручками и прокричала:
– Здравствуйте, господа офицеры!
Чекисты тут же громыхнули хохотом. Из низкой двери, прорубленной в полуподвал, выскочила молодая женщина, должно быть, мать ребенка, и, подхватив ее на руки, мигом скрылась в той же двери.
Вечером накрыли ужин. Кухарка, та самая молодица с ребенком, подавала им на стол. В каждом движении и повадке сквозила порода. Пашка, самый молодой боец в отряде, под конец ужина засмотрелся на нее, сомнительно помахал головой:
– Чт-т-то…
Чекисты оставили на столе пустые миски и чашки, вышли толпой во двор, расселись на порожках, на лавках, перевернутых ведрах, корытах и где только ни есть. Закурили. Со станции долетали свистки паровозов, лязганье вагонных буферов и прочий железнодорожный звон. В саду застрекотал скворец, от поля мерно зашелестели цикады.
– Эх, гармошку бы раздобыть, – с печалью сказал кто-то.
Во дворе снова показался трехлетний ребенок. Бойцы, многие из которых оставили по домам жен и детей, охотно загалдели, стали звать ее к себе, угощать припасенным сахаром. Девочка влезла к одному из них на руки:
– А хотите, товарищи солдаты, я вам стихи почитаю? Мама говорит, что я их знаю великое множество.
Мужчины, затянутые в кожу и ремни, охотно согласились. Девочка взобралась на верхнюю ступеньку, привычно и уверенно повела:
Солдаты одобрительно загомонили, врезали аплодисменты. Девочка раскланивалась, пыталась перекричать хлопанье ладош:
– Когда приходят гости, мама всегда просит меня прочитать…
Из дома вынеслась обеспокоенная кухарка, подхватила девочку на руки, хотела унести, но командир остановил ее:
– Товарищ, вы напрасно от нас ребенка уносите. Солдат – он первый детский друг. Вы к чему ее приучаете? Нас бояться не надо, не звери мы, не тигры и не оборотни.
Кухарка с большой и видимой неохотой опустила ребенка на пол, ушла к себе в полуподвал греметь пустой перемываемой посудой. Стихи в исполнении младенца потекли беспрерывной чередой.
Помимо кухарки на квартире были еще женщины. Они жили во флигелях и службах, места и работы хватало всем. И именно на контрасте с ними кухарка выглядела особенно подозрительной.
Чекисты отдыхали перед новыми боями, двор покидали редко, ведь на станции почти некуда было выйти, ходили вразвалку, с ленцой, но навыков профессиональных не теряли, следили, подмечали, выспрашивали. На второй день постоя один из них нашел во флигеле, где жила прачка, висевшее на стене письмо. Подозрение вызвал дивной красоты почерк, чекист присмотрелся и прочитал в конце приписку: «С пожеланиями счастья и благоденствия, великая княжна Анастасия».
Сорвав письмо со стены, чекист опрометью бросился к начальству. Сергеевич так же бегло осмотрел почерк, в само письмо не всматривался и велел поставить пред его очи прачку.
Напуганную женщину привели, она затравленно озиралась и с трудом выдавливала скупые ответы:
– Твое? – спросил Сергеевич, выложив письмо на стол.
Прачка неуверенно кивнула, и на глазах ее почему-то навернулись слезы.
– На каком основании получала таковые письма? – посуровел пуще прежнего главный из чекистов.
– Так это по просьбе мужа моего, – едва слышно ответила прачка, не обращая внимания на катившиеся по щекам слезы.
– Кто он у тебя?
– До войны на станции у нас работал.
– А теперь кто?
– А теперь… покойник, с войны не вернулся.
Сергеевич озадаченно поглядел на прачку, затем стал бегло читать текст письма. Женщина, почувствовав, что, возможно, вышла ошибка и она ни в чем не виновата, немного осмелев, стала оправдывать себя более четким голосом:
– Он когда ранетый лежал, у него рука не работала, сам написать мне не мог… а госпиталь императорский, там царица с дочками за ранетыми горшки выносила, вот он и попросил одну из царевен, чтоб она отписала…
Командир дочитал письмо, при этом успевая услышать и разобрать все, о чем толковала ему прачка. Уложив листок на крышку стола, он прихлопнул его ладонью:
– Вот что, баба. Ты теперь женщина сознательная и должна понимать, что от такой вот памяти ты должна избавляться.
Прачка опешила:
– Да разве могу я от мужа-покойника весточку уничтожить?
Глава отряда чекистов был неумолим:
