– Все понимаю, но это письмо есть контрреволюция. Муж его не сам тебе писал, а рукой царской. А царская рука суть – дурное наследие: мрак, хаос и чересполосица. Мы всему этому объявили беспощадную войну и будем бороться, с великой и светлой надеждой глядя в наше светлое будущее.
Чекист с шумом тряхнул листок, расправив его, зажег спичку и спалил тут же на глазах у прачки.
Вечером опять ребенок читал стихи. Уже не было во всем отряде не знавшего ребенка по имени. На этот раз Наташа сжимала в руках игрушечную обезьянку, часто целуя ее, говорила:
– Люблю эту мордашку, она точь-в-точь похожа на моего папочку.
– А где ж папка-то? – добродушно спрашивал Пашка. – Небось воюет?
– Нет, он временно уехал, но обязательно вернется за мной и за мамочкой, – отвечал несмышленый ребенок.
Чекисты оставались приветливыми и добродушными. Они не пытались казаться, они таковыми и были: никогда не ругались, не говорили грубо ни с кем из жильцов дома, куда их поставили на квартиру, все время помогали бабам по хозяйству.
Один раз Гаранин растапливал печь, как всегда украдкой наблюдая за молодой женщиной. Она собирала продукты на столе, чистила овощи, выбирала из шкафчика нужные приправы. Готовка не была для нее в новинку, но даже если Пашка, самый распоследний боец в отряде, и тот уловил в ней фальшь, для Гаранина давно стало все очевидным.
Наташа сидела на лавке здесь же, в кухне, и скребла обломком костяного гребня по голове своей обезьянки. Во дворе послышался шум, топот, мужской хохот в несколько голосов. Девочка оставила свою игру, встав ногами на подлокотник лавки, выглянула из полуподвального окошка на улицу.
– Мамочка, – жалобно сказала она, – зачем они бьют быка?
Гаранин и кухарка тоже подошли к окну. Бык, предназначенный на мясо, бегал по широкому двору, бойцы, смеясь, били его по лбу обухом топора. Животное мотало головой, иногда падало на колени и опять вскакивало. Из бычьего носа сочилась кровь.
Кухарка схватила ребенка на руки, посадила на лавку:
– Сиди смирно!
Сама же бросилась из стряпки по ступеням наверх. Гаранин поспешил за ней. Он видел ее решительность. С одной стороны, в нем пролетел холодок тревоги за эту женщину, а с другой – он ждал, что сейчас произойдет что-то внезапное, помогающее увидеть кухарку настоящей, а значит, и поможет до конца разобраться с ее темной личностью.
Женщина летела к кабинету Сергеевича. Туда съехались пехотные командиры, интенданты и прочее начальство – проходило совещание. Она распахнула дверь, стремительно внеслась внутрь. Гаранин забегать не стал, остановился и выжидал за дверью.
– Что вам надо? Сюда нельзя! – пока еще спокойно встретил ее командир чекистов.
Голос кухарки был взволнован:
– Товарищ начальник, так поступать нельзя! Вы видели, что ваши солдаты творят с быком? Я прошу поскорее застрелить скотину.
Сергеевич сохранял спокойность тона:
– Стрелять солдатам по пустякам запрещено. Выйдите, пожалуйста, здесь нельзя быть.
– Это не пустяки, это жестокость! – закричала женщина.
Гаранин не вытерпел и заглянул в дверной проем. Командир удивленно смотрел на свою просительницу, плечи его были несколько вздернуты. Она порывисто уселась на стул и упрямо выкрикнула:
– Вот! Я не уйду отсюда, пока вы не скажете, чтобы быка застрелили. Ни за что не уйду!
Женщина сидела спиной к Гаранину, в голосе ее явно слышались слезы. Она вцепилась в стул обеими руками, показывая, что без боя не сдастся.
Командир посмотрел на нее сурово, поднял глаза на Гаранина:
– Скажи там, чтоб быка отвели за сарай и стратили пулю.
Женщина быстро вскочила, сквозь слезы сказала «спасибо» и убежала к себе в стряпку.
До самого вечера по двору летел дух парной телятины, визжало лезвие на точильном камне и относили в погреб куски разделанной свежины. Солдаты шутили в столовой:
– С мясоедом вас нынче, наше полноутробие.
– Ну что, укусно тебе?
– Ты потише мечи, а то кидаешь не жевавши, аж бугры по спине катятся.
– Гляди кость не глотни, а то Куцыку нашему и мосол поглодать не оставишь.
После знатного ужина по старинке разбрелись во дворе, расселись кучками, партийками. Замелькали в руках тасуемые карты, на полный желудок лениво выходили на ветер слова:
– Ну-ка, закрути мне «хромую».
– А у самого что, пальцы отсохли?
– Не в могость даже языком шевелить, а ты про пальцы.
– А курить у тебя есть могость?
– Курить – это мы завсегда…
Гаранин заметил, как кухарка подозвала к себе дочку, что-то негромко спросила у нее и так же едва слышно дала дежурные наставления: «Не шали, к солдатам не приставай с расспросами, если попросят почитать – сделай, сама не напрашивайся».
Глеб насторожился. Женщина была собрана для променада: высокие полусапожки, синяя (быть может, даже выходная) юбка и кремовая блузка. Она, пока отряд их здесь квартировал, еще ни разу не покидала дом, было отчего насторожиться. Гаранин оторвал от нее прямой взгляд, перевел в режим бокового наблюдения, дождался, пока она через задворки оставила двор, сам неторопливо поднялся, оглаживая руками складки на форме.
– Куда ты? – спросил его Пашка.
– Прогуляться, – просто ответил Гаранин.
