– А-а, собак дразнить, – проводил его шуткой приятель.
Гаранин пошел через парадные ворота, но скоро сориентировался, выбежал на соседнюю улицу. В конце ее мелькнул знакомый подол синей юбки. Глеб прибавил шагу. Он боялся упустить свою жертву и вынесся из проулка легким бегом. У низкой ограды, под нависшими ветками яблони, стояла кухарка, беззаботно болтала с приятельницей – женщиной ее лет. Они обе увидели его, Гаранин в долю секунду понял, что будет, если он сейчас с ними не заговорит.
– А я за вами, Зиночка, – нашелся он, чем прикрыть свою поспешную ходьбу. – Боялся упустить.
Кухарка лукаво улыбнулась:
– Наталья, что ли, вам мое имя подсказала?
– Вы свою дочь как облупленную знаете, – не стал спорить Гаранин.
Обе женщины переглянулись: кухарка с какой-то скрытой радостью, так что Глеб успел подумать: «До сих пор, что ли, радуется, что бычка от мук спасла?»; а собеседница ее – с открытой улыбкой сводницы, говорившей: «Ну вот, а ты жаловалась – полон дом ухажеров, только все неживые, квелые, до сих пор на свиданьице никто не позвал».
– Для чего же я вам понадобилась? – обернулась к нему кухарка.
– Хочу пригласить вас – прогуляться, пройтись, – нацепил на себя маску деревенского ухаря Гаранин и выставил локоть крендельком.
Кухарка негромко сказала подруге:
– Завтра загляну, поболтаем.
Она обхватила подставленный локоть, и они медленно зашагали по выеденной колесными парами дорожной траве. Шли молча недолго, женщина разомкнула губы:
– Представились бы что ли, товарищ боец.
– Иваном кличут.
Он старательно придавал своему говору деревенский манер, в каждом слове смягчал «в», заменяя его на «у».
– Иуан, значит? – поглядела ему в глаза кухарка, сознательно передразнивая его.
Гаранин сделал вид, что укола не заметил:
– Так. На Иоанна Крестителя мы рожденные, оттого и такое мое имение.
Теперь замолчали надолго. Глеб понимал, что ухажера из себя строить следует, но тут главное – не переборщить.
– А что, скажите, найдется ли у вас тут, на станции, среди ваших знакомцев, гармоника трехрядная? – наконец поинтересовался он.
– Вы играете? – заметно удивилась она.
– Та не, у нас в отряде есть хлопцы геройские, они – да, играють, а я в берлогу провалился.
– В каком смысле «в берлогу»? – приостановила она в недоумении шаг.
– Ведмедь по мне потоптался, оттого и не пою, – все с теми же холодными глазами балагурил красноармеец.
Она расхохоталась, даже нагнулась от смеха. Потом подняла лицо, ласково заговорила:
– Знаете, Ванечка, я, конечно, много слышала про чекистов, но…
Секунду или две она думала над тем, что сказать:
– Многие говорят: «Глаза – зеркало души». А для меня – это руки. Вот, к примеру, ваши руки наверняка четко соответствуют вашей душевной организации, они такие же тонкие и изящные, как ваш внутренний мир.
– Чего? – не понял «Иван».
Она не смутилась, сделала вид, что его вопроса не расслышала, продолжала свое:
– Да, они, возможно, несут смерть, но они не соответствуют вашему голосу. Они большую часть своей жизни пребывали в неге. Уж извините меня – эта роль не для вас.
Гаранин осознал – она все поняла и даже большее: она уловила, что он уяснил себе, как она его рассекретила. Глеб все равно решил прикидываться дальше, ведь выйди он теперь из своего амплуа, ему пришлось бы скрыться с ее глаз, просто идти домой, а этого ему не хотелось. Он знал, что именно в этот вечер уже не выудит из нее ничего ценного, но бросать начатое ему было противно. Что он скажет? Извините, мадмуазель, ошибся, давайте поговорим о Шопенгауэре?
Поэтому через внутреннюю брезгливость он продолжал корчить дурака:
– От вы знаете, ничего мне непонятное сказали, но так тепло, так душевно от вашего голоса, что прямо хоть до утра ходи и слушай его заместо соловья. От ей-богу!
– Ну, хорошо, я сделаю вид, что не замечаю вашего тона, но разговаривать с вами буду, как с равным, – улыбнулась она.
Гаранин понял, в каком он тупике: его доморощенный «Иван» будет болтать деревенскую любовную чушь, а она ему будет отвечать на своем языке – глупо, безумно глупо.
«Ловись, рыбка, большая и маленькая… А поймали в итоге тебя, голубчик. Уйти, найти повод и смыться от нее. Ах, как опростоволосился», – думал он.
– Идем к дому? – добродушно спросила она.
– Да, идем, – непритворно и уныло согласился Гаранин.
Она заметно оживилась:
– Вот таким вы мне нравитесь больше. Я с вами даже готова подружиться.
Мысли забегали в голове Гаранина: «Крутит, крутит! Не вздумай расслабляться. Она очень опытная, играет с тобой, тянет невод на берег».
На станцию и все селение спускались сумерки. Тявкали по дворам пришедшие в себя после зноя собаки. В соседнем дворе рушили об железную терку кукурузный початок и летела над деревьями одинокая бабья песня – спутница в домашнем ремесле. Прорывались издалека петушиные крики – командир в шпорах и мясистом красном гребне командовал своему бабьему взводу «отбой».
Женщина незаметно обняла плотнее его руку, доверительно заговорила:
