– Честь имею, – долетело на второй этаж к Гаранину, и дружный топот сапог посыпался из дома на улицу.
Гаранин только теперь заметил, как его трясло, совсем как вчера, когда он лежал под прилавком, прикрытый ветошью. Наверняка так же точно трясся этот штабс-капитан всякий раз, едва раздавался стук в дверь гостеприимного Поэта.
По прошествии трех дней Поэт через местных татар вышел на связь с партизанами, ушедшими в горы. Те прислали за Гараниным проводника, он отвел его в надежное место, где Глебу выправили новый легальный документ, по которому он покинул Крым, добрался на Большую землю и через время перешел линию фронта обратно к своим.
Гаранин запомнил прощальное слово Поэта:
– Когда вы будете у власти, знайте: я стану помогать тем, кто попросит у меня убежища.
Чекист, заново обретший свободу, хотел поклясться: «Когда мы вернемся, то подобным ночным обыскам больше не бывать» – и тут же осознал, что клятвы эти не имеют веса. Он навсегда покинул уютный особняк Поэта, и понятие уюта не было издевкой – за несколько ночей, проведенных в тайнике, Гаранин успел полюбить эту конуру, спрятанную за средней картиной триптиха.
Знакомый санитар встретил Гаранина у главного входа в госпиталь:
– Господин доктор велели вам к нему зайти, ваше благородие.
– Опять велел или это еще с того раза? – уточнил Гаранин.
– И в тот раз, когда разрешили вам форму выдать и еще спрашивали: «Не явился этот гулена?» – а потом наказал вам напомнить, как явитесь, значит.
Доктор оказался сухощавым стариком с седой академической бородкой и строгими глазами, сновавшими за пенсне. Он указал Гаранину на стул, закончил заполнять какую-то бумагу, не спеша опустил крышечку на стеклянной чернильнице, полистал журнал и тиснул в уголке печать. Вся его неспешность, чуть ли не медлительная сдержанность, говорила о том, что и разговор, скорее всего, он будет вести должным образом. Затем доктор подошел к висящему на стене барометру, хмыкнув, долго смотрел на его показатели, налил воду из графина, попил сам и остатки вылил в горшок комнатного растения. Гаранин терпеливо ждал и чуть не полетел со стула от громкого визгливого голоса:
– Вам здесь не ночлежка! Это не богадельня для убогих! И не дом инвалидов! Здесь вы не можете приходить и уходить, когда вам заблагорассудится! Не хотите соблюдать режим – я вас мигом выпишу, полетите на фронт с недолеченной рукой.
Гаранин был ошеломлен столь резким переходом от докторской сдержанности к почти истерике.
– Что вы о себе возомнили? Присылаете ко мне этого ротмистра, потом эту… Кадомцеву.
– Ротмистра я не присылал, – попытался влезть со своим оправданием Гаранин.
– Настоятельно прошу меня не перебивать! – взвизгнул доктор. – Ежели вам не нравится тон, с которым к вам здесь обращаются, я повторюсь: могу выписать вас на все четыре стороны и уверяю – не буду нести за это никакой ответственности.
Гаранин сидел с немного растерянным видом: «Каков тип! Попадись ты мне в другом случае – ох и прикрутил бы я твой голосок. Видимо, кто-то за ним стоит, простой доктор так на офицера кричать не станет. Наверняка вылечил от подагры Новоселова или самого командующего корпусом, вот теперь и хорохорится. А может, и вправду по его воле вылететь мне из госпиталя, как пробка от шампанского? Не дури, Гаранин: госпиталь – твое прикрытие. Пока ты тут, на виду у командования, – наступление не отменят. А если тебя выпишут, то куда ты себя денешь? Жить тебе негде, и в полк тебя таким «инвалидом» никто не примет. Так что сиди, не дергайся, согласно кивай головой и уверяй этого мозгляка, что впредь такого не повторится».
Поручик встал на ноги:
– Я понял вас, господин доктор!
Седовласый эскулап вежливо склонил голову и сменил тон:
– Надеюсь на ваше офицерское слово.
В палате, куда вернулся Гаранин снова переодетым в пижаму и халат, он застал одного неспящего офицера. Это был тот самый, что сегодня днем вел беседу с ним о судьбах России. Гаранин по-прежнему видел его злобный оскал, хотя теперь он больше походил на улыбку. В руке он что-то осторожно держал и любовался этим. Заметив Гаранина, офицер протянул к нему руку и немного разжал пальцы:
– Смотрите, поручик… А? Каков красавец, каков стервец.
В ладони у офицера шевелилось что-то серое. Гаранину сначала показалось, что мышь, и он невольно скривил лицо, но потом разглядел крохотного птенца в серо-желтом пуху.
– А? Каков? Ну, скажите! Правда ведь? – радовался, как ребенок, офицер.
– Где вы его взяли? – осведомился Гаранин.
– Во дворе подобрал, из гнезда выпал, бедняга, – не сводил глаз со своей находки офицер. – Поглядите – живот аж светится, все кишочки можно через кожу увидеть.
Он посадил птенца на табурет, достал из кармана кусок сбереженного от ужина хлебного мякиша, стал отщипывать мелкие крошки. Приемыш его, до этого, видимо, принимавший пищу только из родительского клюва, несмело стал клевать крошки. Офицер, радуясь каждому его клевку, приговаривал:
– Умничек мой, отчего ты такой поздний? Надумала тебя мать высидеть в середине лета… Все остальные уж полетели, а ты? Оперишься ли к осени, сможешь полететь?
