Поэт сделал рукой слабый жест: «Не стоит, ничего особенного» – и охотно продолжил рассказывать:
– Едва только появилось в эпоху моей юности модное увлечение – автомобили, все товарищи по гимназии бросились грезить о тех временах, когда они станут шоферами. Я же шутил: «И что это за работа? Шофер – приложение для бездушной машины с дизельным сердцем, ее раб и беспомощное существо без нее». Оппоненты пытались поставить меня на место: «Подумаешь, художник – приложение к мольберту». Я не сдавался: «Художник не приложение, а посредник между холстом и Богом». Уже тогда я не скрывал своих стремлений…
В дверь на нижнем этаже громко постучали. Гаранин вскочил со стула, тревожно взглянул на Поэта. Того тоже посетил секундный страх, но тут же хозяин взял себя в руки. Окинув столик с грязной посудой, он махнул на него рукой и указал Глебу на лестницу, едва слышно вымолвив:
– Лезьте, но аккуратно, не упадите, я постараюсь их задержать.
Гаранин торопливо, насколько позволяла раненая нога, стал взбираться, обернулся к уходившему Поэту:
– А лестница?..
Хозяин дома остановился, потом опять порывисто махнул рукой:
– Пусть стоит, если увидят – что-нибудь придумаю.
– Но картина, – умоляюще шептал Гаранин, – я же не смогу прикрыть себя изнутри…
Поэт нервно подогнал Гаранина очередным взмахом: «Живее!» Требовательный грохот внизу повторился. Из глубин дома раздался приглушенный старческий голос:
– Макс, к нам, кажется, стучат…
Поэт придал Гаранину небольшое ускорение, помог поместиться в тесном логове. Глеб, стиснув зубы, не дал прорваться самому сдержанному стону. Внизу утратили всякое терпение, барабанили беспрерывно и настойчиво. С момента, когда Гаранина загородила картина, и до прекращения стука прошло не больше двух десятков секунд. Внутри дома зашумели стремительные шаги, громыхали одновременно несколько пар сапог. Слух Гаранина, усиленный страхом, уловил громкие фразы:
– Доброй ночи, Максимилиан Александрович! Как вам спится в такую дивную ночь?
– Как видите – крепко, господин штабс-капитан!
– Да, крепко же вы спите, на вас это не похоже.
– Два месяца страха и напряжений дают о себе знать, господин штабс-капитан. Организм мой наконец-то почувствовал себя в безопасности и дал волю богатырскому сну. Прошу простить, что заставил вас ждать.
– Какие могут быть извинения, избавитель вы мой милый? Я же ваш должник и… если бы не срочное дело – никогда бы не побеспокоил в этот час.
Разговор все время продолжался в одной комнате, голоса не бродили, не приближались, не удалялись, стук каблуков вовсе прекратился, вошедшие стояли бездвижно. Внезапно добавился третий голос, старушечий:
– Макс, кто к нам пожаловал?
– Это я, Елена Оттобальдовна.
– Володя! – голос мягкий, почти радостный. – Как я рада…
– Я тоже весьма и весьма! Извините за поздний визит…
– Это ничего, сущие пустяки. Вы с друзьями? Макс, может быть, поставить вам кофе?
– Мама, ты напрасно беспокоишься, господа на службе, им не до кофе. Давай я провожу тебя.
– Не стоит, родной, я и сама удалюсь. У вас тут мужские дела, мне совсем не место…
– Елена Оттобальдовна, я непременно навещу вас в ближайшие дни, со всей своей искренней признательностью…
– Заходи, Володя, всегда будем рады видеть.
На второй этаж, в темницу к Гаранину, долетала фальшивая искренность фраз и провисающие паузы в конце каждой из них, шаркающая походка старушки в молчаливой комнате, медленный скрип закрываемой двери. Звуки утихли, Поэт спросил:
– Так чем обязан?
– По городу и окрестностям все еще ловим красных бандитов… Уж извините, заглянем и к вам. Служба обязывает.
– Понимаю, понимаю.
Пауза висела довольно долго, все время ударяя в виски Гаранина мыслью: «Что же они не идут? Что же не ищут?»
Наконец внизу опять заговорили:
– Максимилиан Александрович, вокруг дома выставлен караул, бежать отсюда никому не удастся.
– С чего вы решили, что я буду бежать из собственного дома?
– Напрасно вы так… Я никогда вам не говорил, но вы и без того знаете: вам не грозит никакая опасность, пока наша власть держит этот город. И еще вам известно, что все потайные углы этого дома я знаю точно так же, как и вы. Не заставляйте меня совать в них нос.
– Воля ваша. Хотите – суйте. Только знайте, что этот обыск будет на вашей совести.
Гаранин слышал твердый ответ Поэта. Он помнил те характеристики, которыми наделил хозяин дома своего бывшего «гостя», и поэтому в сознании Гаранина отчетливо вырисовался весь первый этаж в эту секунду: в глазах штабс-капитана скользнула даже не догадка – полная уверенность, они превратились в два раскаленных угля, офицер уже смаковал ту минуту, когда достанет притаившегося красного из того самого тайника, где сам прятался день назад.
– Прошу меня простить, Максимилиан Александрович. Даю слово офицера: больше вас не побеспокоят, – раздался четкий щелчок шпор.
Перед глазами Гаранина стоял спокойный взгляд Поэта, способный потушить угли офицерских глаз, в них мгновенно гаснет огонь, штабс-капитан прикладывает руку в перчатке к своему козырьку.
