Глеб торопливо и нервно одевался: «Упасть на колени, безгранично благодарить, умолять о прощении, клясться в вечной дружбе этой святой женщине. Она не шпионка, она всего лишь святая женщина».
За двустворчатыми дверями было пусто, коридор оставался темным и безжизненным.
Гаранин отцепил шпоры от сапог, упрятал их в карман кителя, ослабил наплечные ремни, чтобы они меньше скрипели. Все равно сапоги его издавали много шума в гулких коридорах. Бродить по госпиталю в поисках Кадомцевой в этот час становилось опасным, можно было нарваться на кого-то из дежурного персонала, начались бы расспросы, разбирательства. Гаранин не мог так рисковать, а потому утешил сам себя: «Найду ее после боя, когда наши освободят город, буду надеяться, что она не уйдет вместе с белыми». Он понимал – отговорка его весьма слабая.
Гаранин выбрался из госпиталя, как ночной тать. В конюшню за кобылой не пошел, опасаясь и там неприятных встреч, расспросов. На боку болталась пустая кобура, револьверу полагалось храниться в оружейной комнате при госпитале, выкрасть его, как форму, было нелегко. Глеб крался по притихшему городу, останавливался на каждом перекрестке, долго прислушивался, пожирал глазами темноту. Задворки последних кварталов остались за его спиной, открылось поле с подсвеченной звездами дорогой, ведущей к позициям.
В стороне от дороги Гаранин заметил темные купы двух деревьев, там он вчера поджидал фурманку, везшую сестру милосердия. Ночной воздух наполнял стрекот сверчков, запах от скудных полевых цветов. Они всегда ревниво хранят свой аромат до вечера, не распыляют его на дневном солнцепеке. Гаранин вспомнил сад на их даче, как мать любила ухаживать за цветами, как были завешены все заборы в саду плетущимися розами и вьюнками – они точно так же отдавали запах своих бутонов в летних сумерках. Чудесные дни, беззаботные годы, золотое время… Чем дальше человек от детства, тем безоблачней оно ему кажется: забываются мелкие неурядицы, в памяти остается только доброе, светлое.
У Гаранина доброго-светлого было через край, но он помнил те минуты, когда безоблачная судьба заносила его в темные столичные кварталы: с проходными дворами, с вонючими ретирадниками, с переполненными комнатами, где койка сдается даже не на сутки, а лишь на семь-восемь часов – отоспал свое время, свернул засаленный матрац – и кыш на работу, а на твою койку ляжет другой убитый усталостью пролетарий. Он понимал своим детским умом, что так не должны жить люди, и когда спрашивал об этом у отца, тот односложно отвечал ему: «Но ведь все не могут жить одинаково хорошо, ты же это понимаешь, Глебушка». Гаранин недолго размышлял и выдавал простую детскую истину: «Тогда мы должны жить одинаково плохо, как те бедные люди из рабочих кварталов». Отец хохотал в ответ, гладил его по голове, с улыбкой называл «маленьким социалистом» и снова утыкался в газету.
Глеб по примеру отца, как только научился складывать буквы, тоже стал заглядывать в печатные строки еженедельников. Больше всего ему нравилась криминальная хроника, и к середине отрочества он был глубоко убежден: в Обводной канал никогда не бросаются бедные люди. Им некогда думать о своей впустую потраченной жизни, они выживают каждый день и не мыслят о том, чтобы можно было покончить с этой несчастной жизнью добровольно. Топятся только те, что имели достаток. И еще умные, как Чацкий, не могшие видеть вокруг себя несправедливости этого мира.
Когда настали новые времена, Гаранин при всем своем гуманизме, впитанном с молоком матери, не удивлялся призывам из простонародья: «Режь буржуев!» Там, в вонючих клоаках, где от тесноты люди ходили друг другу по головам – не могло родиться других лозунгов. Он понимал это.
Позиции приближались, ветром донесло отдаленное ржание лошади, тянуло по воздуху дымком от костра. Гаранин свернул с дороги, стал идти осторожнее, надеясь проскользнуть мимо сторожевого поста. Он ложился в траву и долго прислушивался, китель его вымок от росы. И все же осторожность его не спасла.
– Стой, стреляю! – раздался голос часового во тьме.
– Погоди, браток! Я поручик Гаранин…
– Пароль, твою мать! – голос молодой, тревожный, если не сказать напуганный.
– Возвращаюсь из госпиталя по срочному делу…
– Пароль, тебе сказано! – мальчишеский голос прямо, чуть не детский.
– Да погоди же ты, в штаб меня срочно требуют…
– Пароль! А то стрельну! – Еще миг – и начнется истерика.
– Зови разводящего тогда! – прикрикнул и Гаранин.
Часовой передернул затвор, вогнав патрон. Глеб разглядел ствол винтовки с примкнутым штыком, уставленным в небо, мигом сообразил, что сейчас начнется.
– Погоди, ну зачем нам весь лагерь по тревоге поднимать. Я же из тыла иду, а не с фронта. Давай дождемся разводящего, я подходить близко не буду.
– Ага – не будешь, уползешь сейчас в темень, и поминай как звали, – справедливо сомневался часовой.
