– Знаете, у меня не идет из головы ваша настойчивость в вопросе моего побега из Страны Советов, и вот теперь я вам отвечу. Я не смогла видеть царящей там несправедливости. Новорожденная страна борется за все хорошее против всего плохого, это главный их принцип, это то, ради чего к ним примыкают миллионы. А я увидела там сотни искалеченных судеб. Они искалечены еще старой, царской властью, и новая власть не лечит им раны, а лишь раздирает их, не дает им зажить. Вот вам один пример. Я работала там не только натурщицей, но и санитаркой. В Киеве познакомилась с Верой Игнатьевной Гедройц. Это старая аристократка и революционерка. К мысли о необходимости революции Гедройц пришла, будучи студенткой курсов. Княжеский титул не отделял ее от народа, ведь она, по ее же словам, жила в простоте, граничившей с бедностью. Тем более удивительно для Веры Игнатьевны враждебное отношение к ней нового мира. В прошлом году, будучи хирургом 6-й Сибирской дивизии, Гедройц получила на фронте ранение и была эвакуирована в Киев. Встала на ноги, окрепла, приготовилась к работе и… не получила ее. Отказ за отказом ждал талантливого хирурга, когда она пыталась устроиться на работу. Княжеское клеймо было для советской власти важней заслуг перед медициной. В голове не укладывается: как те, кто слагают песни о благоденствии народа, этого же народа лишают достойного лечения. Какое отношение медицина имеет к политике? Доктор ведь не смотрит, кого лечить, он выполняет свой долг. И хуже всего в этом новом мире оказались аресты. Неожиданные, часто среди ночи, они длились, рассказывала Гедройц, как правило, меньше суток. Ее всегда отпускали без последствий: приходил приказ из Москвы, от некоего видного чиновника, которому еще в девятьсот четырнадцатом Вера Игнатьевна сделала сложнейшую операцию на колене… Вот так, Глеб Сергеевич. А вы о какой-то сытости меня допрашивали.
Гаранин долго следил за ее печальным лицом. Он видел то, о чем она говорила, видел и старался закрывать глаза, уверял себя, что все эти классовые подходы – лишь временная мера, доказывал себе необходимость этих мер и еще больше убеждался в их естественном отмирании, как только кончится война.
Он отогнал гнетущие мысли новой мозговой атакой: «Чего же ей нужно? Сама заманила в отдельный кабинет, сама чего-то ищет. Только решительная атака разрешит мои догадки, пан или пропал».
Гаранин приподнялся со стула, в два легких шага приблизился к ней, вымолвил волнующимся голосом:
– Я бы смог насытить себя, взглянув хоть раз вживую на натурщицу, что позировала для вашей картины, – и он провел по ее талии здоровой рукой.
Она вздрогнула, лица к нему не обернула.
– Ваша пошлость мне чертовски надоела, – ответила милосердная сестра устало или томно и не отстранилась.
Гаранин задействовал уже обе руки. Он смело развернул ее к себе, наклонив голову, долго целовал. Ее руки гладили его затылок, обхватывали шею, сквозь больничный халат он ощущал упругость женской груди и уже предчувствовал, что она будет так же прекрасна, как у нарисованных валькирии и русалки. В какой-то момент ему показалось, будто за окном мелькнула тень, а удалявшиеся шаги снаружи он расслышал уже вполне отчетливо. Она почуяла его тревогу, встрепенулась, с тяжелым стоном оттолкнула руками.
– Мы совершаем напрасные вещи, Глеб Сергеевич, за которые потом несем тяжкую ношу и сожалеем всю жизнь.
– Я не думаю, что это именно тот момент, – все еще прерывисто дышал он и попробовал вновь привлечь ее к себе.
– Нет-нет, я уверена, что нам не стоит…
Сестра милосердия отодвинулась, отвергая его решительным взглядом. Глеб рухнул на стул, запустил пятерню себе в волосы, поправил их, попытался что-то сказать и сам же оборвал себя. Она стояла к нему вполоборота, тоже стараясь унять волнение в сбитом дыхании. Наконец он решился:
– Анна Дмитриевна, всего одна только просьба… Умоляю…
– Чего вам еще? – в голосе ее не было недовольства, скорее жалость.
– Мне снова нужен мой китель, – проговорил Глеб.
– Всего-то? – меланхолично поиронизировала она.
Гаранин молча кивнул.
– Что, снова взывает победный хрип зурны?
– Да оставьте уже свои издевательства! – повысил он голос. – Можете помочь, так помогите, но не втыкайте в меня своих шпилек.
Она смерила его презрительным взглядом:
– Хорошо, я сделаю для вас это. Доктора тревожить в такой час не стану, просто возьму ключи от вещевой комнаты и выкраду вам эту проклятую форму. Чего бы мне потом это ни стоило.
Она вышла. Гаранин стал нервно ходить по комнате, тереть в беспокойстве лоб: «Что ж это со мной такое? Эта птичка не сработала, я сам чуть не дал маху. Нет, она просто женщина, женщина, и все тут. Надо разыгрывать карту с Сабуровым, с госпиталем покончено. Через несколько часов наступление, продержаться бы эти несколько часов».
Кадомцева скоро появилась, гневно бросила ему под ноги форму:
– Можете убираться. Прощайте. Надеюсь, после этой выходки доктор вас на порог госпиталя не пустит. Как и меня, впрочем…
Гаранин собрал с пола одежду охапкой, хотел тут же идти прочь, она его остановила:
– Можете здесь переодеться, я выйду.
