Краем взгляда он ухватил, как в корчах сворачивался еж, попавший под слепое копыто, и рядом извивается узлами раненый уж, такой же случайный и беспомощный, как и его колючий охотник.
Пулеметный огонь со стороны красных стих. Гаранин мигом сообразил: «Сейчас пойдут в атаку! Может, даже в конную… если застанут меня здесь – уже к белым обратно не выберусь… Надо спешить!»
Мимо носились бесхозные, растерявшие седоков лошади, со сбитыми на сторону седлами, с обезумевшими от страха глазами. Гаранину и здесь повезло, он изловчился, поймал за узду нового скакуна, с трудом удержал его. Жеребец не мог устоять на месте, беспокойно прыгал, а у Гаранина не хватало ловкости поймать раненой ногой стремя. Наконец он толкнул ногами землю, подтянулся на руках и лег животом в седло. Конь, почуяв ношу, быстро понес его. Перед глазами Гаранина мелькала земля, изредка на ней попадались человеческие трупы, первое время он даже не мог понять, в какую сторону скачет. Превозмогая боль в ноге, он сел в седло, определил, где сторона белых, – еще мелькали в рыхлом тумане хвосты отступавших. Гаранин пустился за ними вслед, но перед этим в наступившем секундном затишье он успел различить топот сотен копыт, нараставший оттуда, где минуту назад строчили пулеметы, красная лавина вот-вот должна была хлынуть из морока.
Конь Гаранину попался знатный, он быстро настигал ушедшие вперед остатки разбитого эскадрона. Среди безликих, похожих один на другого всадников скакал Сабуров, подгонял опоздавших, ободрял их словом:
– Давайте, братцы! Наддай ходу!.. Красные уже на плечах висят!..
Позади и вправду нарастал топот красной конницы. Мозг Гаранина обдало воспаленным угаром: «Мы снова возвращаемся в стан врага. Этот стан вражеский только для меня, Сабуров еще не успел совершить предательства, а обо мне он знает слишком много. Такого свидетеля нельзя оставлять живым».
Он поравнялся с Сабуровым, успел увидеть глаза его, растерявшие весь свет и радость нового утра, направил ствол револьвера ему в лицо:
– Прости, Климентий…
После одиночного револьверного выстрела за спиной скакавшего Гаранина послышалось нарастающее «ура!», посыпалась разрозненная бестолковая стрельба на ходу. Навстречу ударило нестройным залпом – это засевшие в отбитых окопах солдаты приготовились встречать летевшую на них красную кавалерию. От этих пуль рухнуло несколько всадников, уцелевших под пулеметным дождем красных, остальные уже скакали над головами сидевших в траншеях бойцов, над их направленными в сторону врага штыками. Перепрыгнули окопы конь Гаранина и конь Сабурова с пустым седлом… Глеб заметил застрявший в его стремени пустой сапог. Гаранин не смирял стремительного бега, скакун его продолжал прыгать через окопы. За спиной вновь ударило ружейным залпом, долетел конский раненый визг.
Пальба стояла слева и справа от их участка, все еще проносились мимо всадники, и лошади без людей, и еще пешие кавалеристы, растерявшие в бою своих скакунов. Гаранин пересек нейтральную полосу, полчаса назад разделявшую позиции враждующих сторон, перемахнул колючие заграждения, ряды траншей и окопов и только здесь остановился. Он медленно и неуклюже спускался на землю, перед этим намотав повод на руку, понимая, что без лошади и в придачу с раненой ногой он беззащитен. Присев на бугорок, Гаранин медленно стащил наполненный кровью сапог, принялся перевязывать рану неистраченными остатками пакета, забранного у мертвого часового. К нему подскочил пехотный прапорщик из резерва, в бою сегодня пока не бывавший:
– Ну, как там, поручик?
– Худо дело… устроили нам трепку… – тяжело дыша, бросал Гаранин.
– Сгущаешь? – недоверчиво сощурился прапорщик.
– Сходи сам – попробуй, – мотал бинт вокруг голени Глеб.
Прапорщик вернулся к своим солдатам. Гаранин упрятал охвостье бинта за край повязки, закусил губу от боли. Он увидел свой пустой сапог на траве и ярко вспомнил сапог, застрявший в стремени Сабурова. Сильнее боли в ноге стучалась головная боль: «Ротмистр мог стать отличным воином на нашей стороне… Прощай, Лоренцо! Будь чист пред небом!.. Ты тоже доверился мне, как тот несчастный часовой».
Солнце всходило во всю ширь. Утренний туман и пороховой дым рассеялись. Гаранин встал на ноги, снова не без труда взобрался в седло. Он поехал прочь от снующих фурманок и зарядных ящиков, маневрировавших взводов и рот, суетливо бегавших офицеров и рассыпавших приказы штабистов, прочь от битвы. Глеб скакал к городу и почти достиг его, но тут вспомнил про письмо Квиткова.
Гаранин свернул с дороги, остановился у знакомых ему двух деревьев и привязал к вербовой ветке добытого в бою коня. Он развернул согнутый вчетверо листок, открылись карандашные строки ровного почерка:
