Ун улыбнулся, вспоминая, как принес этот маленький подарок. Лими знала, что это за вещь, видела такие у Сан и других докторов, и все равно долго не могла понять, как с ней обращаться и как правильно держать. Поначалу на обрезках газетных листов из-под ее руки выходили кривые дрожащие крючки. Но уже к третьему дню рисунки полосатой стали тверже и уверенней. Она несколько раз перерисовала значки с оборота картины и теперь добавляла птичьим следам наклон и завитки, которые никогда не смогла бы вышить или выскоблить на стене. Хотя без них Уну нравилось даже больше – украшения мешали простой, но приятной прямоте.
– Лими, у тебя хорошо получается.
– Нет. Хочу, чтобы ты начал.
Пришлось сдаться. Ун принял из пахнувших яблоками пальцев ручку и не стал долго мучить себя раздумьями. Он намалевал в правом верхнем углу первое, что пришло в голову.
Лими смотрела на цветок с пятью лепестками долго, щурилась, наклоняла голову то к правому, то к левому плечу. Наверное, эти ее синие глаза видели дурно. Как все-таки жалко, что природа была такой жестокой и что...
– Это червяк, – сказала она, поднимая тетрадь, – крылатый червяк.
Ун опешил, быстро развернул к себе страницу. Какой же это червяк? Вот лепестки, стебель, и все остальное, что там полагалось цветку.
– Это не червяк. Ты неправильно смотришь! Вот здесь же... Вот...
И тут до него дошло. Ун посмотрел на Лими. Короткие серые полосы, тянувшиеся под глазами к носу, подрагивали на щеках, раздутых от едва-едва сдерживаемого хохота.
– Это не червяк, – упрямо повторил Ун.
Лими примирительно закивала:
– Да-да, – она подвинулась ближе и обняла его, – я знаю.
На один единственный миг Ун оказался не здесь и не теперь, как будто само прошлое коснулось его. Не было никаких картин, возникающих перед внутренним взором, только чувство прекрасной неизвестности и совершенной безопасности. Это нелепое чувство быстро выцвело, но еще несколько дней, едва осязаемое и недостижимое, следовало за ним всюду и заставляло глупо улыбаться без всякой причины.
А потом, на десятый день осени, пришли те два письма.
Ун сразу догадался, зачем сержант приказал ему задержаться после утренней поверки – знал, и все тут, а по непривычно миролюбивому виду старшего понял, каких именно ждать новостей.
– Сан велела, чтобы ты продолжал вести записи. И еще. Тебе тоже пришло письмо. Я прихватил, вот, возьми.
– Спасибо, господин сержант!
Письмо Кару Ун послал совсем недавно и не ожидал, что ответ сестры придет так скоро. «Должно быть, это какое-то старое письмо, не могла же она…» – Ун перевернул конверт, посмотрел на имя отправителя, и зубы заскрипели, точно перемалывая песок.
– Да как ты… как ты… – слова сорвались с языка против его воли. Ун вскинул голову, огляделся и выдохнул с облегчением, поняв, что сержант уже ушел. Он смял и нервным движением сунул конверт в карман.
«Мелкая поганая змея!»
Как Тия посмела написать ему? Предательница. Отцеубийца.
«Тебе же лучше, чтобы я не вспоминал, что ты существуешь», – Ун пережевывал эту мысль снова и снова, и она смешивалась с пробудившейся старой злобой, которую он так долго пытался не замечать. «Я выкину твое письмо, выкину, не читая, даже не открывая, поняла?» – решение это, показавшееся таким легким и жестоким, целиком захватило его, и он даже не сразу заметил, что Лими дергает за край исподней майки.
Ун думал, что вид у него сейчас пускай и немного злой, зато торжествующий, но она спросила:
– У тебя что-то болит?
– Нет.
– У тебя такое лицо, – Лими аккуратно, легко коснулась его лба. – Как будто что-то болит.
Ун потупил глаза, все еще злясь, но уже на самого себя. Надо было держаться решительнее и сохранять достоинство. Не хватало еще разрыдаться у нее на плече.
– Со мной все хорошо, – Ун произнес эту ложь уверенно и поспешил сменить тему: – Я же просил тебя не брать это, да?
Он стянул кепку с Лими, она лишь невинно улыбнулась, и думать о каких-то там письмах сразу расхотелось.
Возвращаясь из зверинца, Ун больше не чувствовал ненависти, только азарт, который подсказал, как стоит поступить. Зачем рвать что-то, если можно это сжечь? Костер выйдет совсем маленький, зато от бумаги не останется ничего. Ни обрывка. Ни воспоминания. Все, что она написала – исчезнет без следа. Могла ли существовать месть совершенней? Ун представил огонь, пожирающий письмо, и улыбнулся, прикидывая, где и когда воплотит свою блестящую идею. С одной стороны, хотелось избавиться от змеиной шкуры побыстрее, с другой – всегда приятнее растянуть удовольствие. «Пусть присылает еще, и остальные тоже сожгу», – подумал Ун, но не прошло и пары минут, как в душу его вгрызлась страшная догадка: «Вдруг что-то случилось с мамой?»
Вскрытый конверт полетел на землю, Ун, как мог, разгладил письмо, начал лихорадочно читать, перепрыгивая со строчки на строчку, боясь и ожидая узнать самую мрачную из возможных новостей, но с каждым новым словом запинался, возвращался назад, и уши его краснели все сильнее.
Мало их семье было оговоренного в измене – не хватало только настоящей шлюхи.
