Ун сложил письмо и тут же сжал его в кулаке, чувствуя, как уголки впиваются в пальцы.
Тия не стала писать, от кого понесла, и гадать было бесполезно – вариантов слишком много. Да и что он знал о своей сестре? Как выяснилось в их последнюю встречу – ничего. Но это все было уже не важно. Ребенок у Тии «почти испекся», как говорили слуги на севере, а вот деньги плодиться сами собой отказались. «И куда же делось твое высокомерие?» – Ун представил сестру, но как ни пытался, все не мог увидеть ее с большим животом. И хорошо. Так легче на нее ругаться.
Мало Тии было просто убить отца, ей нужно было еще и опозорить все, что он так оберегал. Ветер еще не успел разнести его прах над Раанией, а она уже принялась развлекаться. Ненависть ненавистью, но должно же быть хоть какое-то уважение. Не к самому отцу, так к семье, к предкам, к прадеду, в конце концов.
«Хорошо, что Кару уже вышла замуж», – только это и утешало. Одно дело, когда нагуленные дети были в роду черт знает когда и у кого, другое – когда они появляются здесь и сейчас. Такое пятно невозможно скрыть, и при их «богатстве» на него никто не станет закрывать глаза. А Столица только казалась огромной и легкомысленной. Там все обо всём знали, и в домах, вроде дома Диты, пусть и притворялись, что не помнят изгоев, на самом же деле, внимательно следили за их провалами и несчастьями.
Пообедать не получилось – кусок не лез в горло. Ун повторял, что все это его больше не касается, что Тии он ничего не должен, и что она теперь сама по себе – но мысли все равно возвращались к ее мольбе о помощи.
«Побирайся», – Ун представил, как она будет бродить где-нибудь в Западном парке с протянутой рукой, и не смог удержаться от едкой ухмылки. Может быть, сержант Тур не так и не прав? Может быть, и есть где-то его боги, и они воздают по заслугам подлецам и предателям?
«Побирайся».
Или беги к господину Ирн-шину, объясняйся, проси. Хотя зачем объясняться? Он и так знает, и только сидит и ждет, когда же перед его благодетельной особой согнут спину.
Можно было так ей и написать: «Побирайся». Если бы не мать, на мизерном содержании которой Тия попытается продержаться в первое время. Если бы не отец, которого станут вспоминать как «Тот изменник, у которого дочь под забором...» И если бы не чертов ребенок. Этот проклятый выродок... Ун удрученно вздохнул. Нет. Он хотел, да что там – старался, но не мог по-настоящему возненавидеть его. Тия была главной виновницей всех грядущих бед, а ребенок станет их главной жертвой. А еще дети Кару и все их будущие поколения. Если кровный отец не признает его хотя бы и для регистрации в министерстве семьи – что будет дальше? Ребенка запишут как полураана? Просто на всякий случай, чтобы потом, много лет спустя, не портить чужую родословную таким супругом? Полураан в их семье?
Ун понял, что сжимает в ладони согнутую ложку и медленно опустил ее рядом с тарелкой.
Какой позор. Повезет, если Тия докажет, что не выезжала в последний год из Столицы. Тогда, возможно, еще обойдется. Все-таки в сердце Империи кого попало не пускали. Повезет, если имя прадеда, которое не захотят пачкать высшие чины, выручит их и теперь.
Но пусть эту историю и получится замять – от правды не спрячешься. И у правды этой навсегда останется очень уродливое лицо.
Ун надеялся, что за ночь мысли и чувства его успокоились, но Лими было не обмануть.
Она сразу поняла, что что-то не так, снова принялась расспрашивать, что же у него болит, и не отстала, пока не заставила рассказать обо всем. Но вместо ужаса и возмущения ее глаза засверкали почти что восторгом.
– Когда ты увидишь их? – спросила Лими, пока они шли в девятый квадрат к очередной натертой лапе.
– Не знаю. Они далеко. Я сказал, чтобы им отправляли часть... часть моего хлеба. Думаю, этого хватит.
Он весь вечер потратил в администрации, чтобы разобраться, как переписать сестре три четверти своего жалования. Хотел сразу отправить письмо и сообщить, что не желает больше о ней слышать, но потом остыл, подумал еще раз и решил порвать все связи позже, когда узнает, мальчик там или девочка.
– А я тоже племянница, – сказала Лими с гордостью. – У моей матери есть сестра.
– Да? – удивился Ун. – Кто она? Я ее видел?
– Ее увезли, – ответила Лими, перехватывая сумку и чуть подпрыгивая: она всегда так делала, когда нога начинала болеть сильнее. Ун взял девушку под локоть. – Ее увезли в хорошее место очень давно. Я тогда была детенышем. Много дождей назад.
– А-а.
– Когда у тебя будет картинка ребенка, покажешь?
Ун сомневался, что Тия пришлет ему фотографическую карточку, да и не был до конца уверен, что хочет ее увидеть, но пообещал, надеясь, что Лими скоро забудет обо всем. И ошибся.
Этот ребенок еще не успел родиться, а о нем уже задали больше вопросов, чем об иных взрослых спрашивали за всю их долгую жизнь. Каждый день Лими снова и снова напоминала Уну об этом позоре, хотя порой ее вопросы были даже забавны в своей абсурдности.
– А когда у ребенка появятся пятна?
