‑ Вы произносите очень твердо, ‑ покачал головой Мирриш, ‑ а надо больше тянуть! Так только северняки говорят.
‑ Кто-кто?
‑ Северные норны. Но они не живут среди материнских лесов, что они вообще могут делать правильно? Ничего!
‑ Мирриш! ‑ из окна боковой комнаты выглянула Никкана, и издали, на фоне черноты проема, она показалась Уну совершенно белой, под стать своей неподвижной дочери. – Надо сходить в Крыло и пригласить на завтра почтенную Бинни. Возьми обед и отправляйся немедленно, успеешь туда и обратно до темноты.
‑ Я сейчас!
Мальчишка с досадой посмотрел на инструменты, с которыми так и не разобрался, принялся торопливо распихивать их по ячейкам в чехле.
‑ Что за Бинни? .
‑ Почтенная Бинни служит Имени Мира, ‑ ответ Мирриша прозвучал без следа былого веселья. – Ей позволено приносить жертвы на старых алтарях.
Мирриш наверное, считал, что сказал самую очевидную вещь во всей Империи, Ун понял только, что речь шла или о какой-то норнской жрице, или о знахарке, но не стал больше спрашивать. В конце концов, сам он был только гостем в этом щедром доме, ничего не знал, да и не хотел ничего знать о норнских порядках, не умел исцелять неизлечимо больных и самое большее, что мог теперь сделать – не болтаться под ногами с бесполезным сочувствием, не донимать никого вопросами и не лезть с предложением послать не за жрицей, а за еще одним врачом, если первый вдруг не справился.
Вечером гора подношений на синем шелке стала в два раза выше, и доходила уже до груди богини, а дыхание Нотты стало громче, в него примешался тихий хрип. Ун хотел подойти к девочке, просто из вежливости, но Никкана и теперь испуганно замахала руками:
‑ Не надо, не надо, господин Ун! Идите...
Сама хозяйка заразиться не боялась, но Ун не стал спорить и просто подчинился ее просьбе. Он старался не думать о страданиях бедной девчонки, которая должна была умереть много лет назад, но снова и снова мысленно возвращался к ней, а потом не заметил, как вспомнил о Сан. Если бы она попала сюда и если бы была врачом, а не занималась животными, то не позволила бы бедной Нотте спокойно болеть и обязательно бы пыталась поднять ее на ноги ‑ в прямом смысле этого слова.
«Как вы там теперь, Сан? – задумался Ун, отпивая настойку прямо из бутылки. – А господин сержант? Поженились они или все тянут? Написать бы им...» ‑ Ун тут же отбросил эту идею, как гадюку. Нет уж, после всего случившегося, самое лучшее – быть забытым, словно его никогда и не существовало. Вот Кару и второй сестре придется написать хоть что-то. Он не был обязан объяснять свой перевод на границу, но чувствовал, что сделать это придется, и лучше выдумать историю поубедительней. «Хотя... Господин Ирн-шин, наверное, уже все рассказал за меня. И во всех красках».
Он любил поиграть на нервах тех, кто зависел от него. Любил играть и их судьбами. Наверняка, приволок все эти дурацкие письма, написанные почти в бреду и горячке. И хорошо, если показал их только второй сестре, а не начал таскать с собой по приемам и домам, вроде дома Диты. «Есть у меня тут забавное письмецо... Ах, ничего личного. Обычное прошение, но какое! Я, пожалуй, зачитаю его вслух. Нет-нет, никаких имен. Но мы все понимаем... Тут столько трагизма! Грешно не прочитать перед почтенной публикой...» Не стоило писать! Не в госпитале, не после трепки у майора Вица.
Но сделанного не воротишь.
Ун прикончил половину бутылки, заснул с тяжелым сердцем, а проснулся с больной головой. В ушах что-то рычало, он не сразу понял, что это не отзвуки похмелья, встал с кровати, доковылял до окна – не зная, двигает ли им любопытство или желание прикрикнуть и заставить это рычание заткнуться.
На обочине дороги, стояла темно-синяя колымага, запыленная, покрытая царапинами и вмятинами со всех боков, даже на крыше, трясущаяся от работы собственного шумного мотора. По двору, в сторону калитки, шла горбатая старуха-норнка, завернутая в выгоревшую шаль, за ней семенила, заламывая руки, Никкана. Они говорили громко, но на норском. После вчерашнего первого урока, Ун смог понять из всего их спора только «Бинни», «сегодня», «вы» и то, что никто из женщин не бранился, по крайней мере, известными ему ругательствами.
У ограды почтенная Бинни остановилась, да так резко, что Никкана едва не налетела на нее. Старуха указала вверх, тут же дернула рукой, точно что-то перечеркнула, снова отвернулась, хлопнула калиткой, неуклюже, но торопливо забралась в колымагу, и минуту спустя о ней напоминала только оседавшая на дорогу пыль. Никкана так и осталась стоять, где стояла, и все качала головой, точно кто-то невидимый все еще говорил с ней. Уну, позабывшему о собственной дурноте, от этого зрелища стало не по себе.
