Дом, такой гостеприимный, пусть и излишне переполненный памятью о давнишнем мертвеце, теперь начал все больше и больше походить на настоящую гробницу. Норны, даже самые младшие, сделались совсем тихие, как будто носили невидимый глазу траур, через общую комнату они ходили с таким трепетом, страхом и тоской, словно Нотта уже умерла и никто, кроме матери и старшей сестры, не задерживался возле нее. Ун попытался спастись от этой тоски в саду, но она добралась до него и там. Полдня дети вывешивали на заборе и деревьях короткие ленты – белые и зеленые, исчерченные углем, и лица их при этом оставались сосредоточенные и печальные. Ун подошел к Мирришу и указал на одну из лент, едва слышно хлопающую на ветру.
‑ Что это?
Мирриш сказал что-то на норском и тут же перевел:
‑ Это значит «оберег».
‑ Нет-нет, ‑ Ун слегка дернул за ленту, распрямляя ее, чтобы увидеть витиеватый черный узор, ‑ я хотел спросить, зачем это.
‑ Они защищают от демонов.
Все же норны были неисправимы.
Ун не знал, защищала ли нарезанная и выкрашенная простыня на заборе от демонов, но вот от гостей – помогала еще как. В этот и следующий день никто не приходил к Никкане на завтраки, и иногда казалось, что даже случайные прохожие, замечая странные украшения, начинали обходить дом загодя и держались другой стороны улицы. В Хребте, на рынке, норны больше не донимали Уна своим вниманием и поглядывали с непривычной опаской, предпочитая держаться подальше, как будто один из демонов прямо сейчас сидел у него на плечах.
На третий день, лишенный отметки, из лесного похода вернулся Варран, Ун хотел расспросить его о «ворах», о том, поймали их или нет, но передумал: норн засел в общей, не отходил от сестры ни на минуту и выглядел совершенно раздавленным, даже хуже остальных домочадцев.
На четвертый день все изменилось, гробница неожиданно ожила. Никкана носилась из комнаты в комнату с горящими, пусть и слегка лихорадочным огнем, глазами, раздавала распоряжения, потом они с Варраном грузили в «Вепрь» какие-то туго набитые мешки, и в полдень он уехал. Ун был в саду и наблюдал, как окна открываются одно за другим, как внуки Никканы моют рамы и стекла, как вытряхивают пыль из ковриков и дверных занавесей. После дома взялись и за самих внуков: всех их по очереди загнали в ванну, нарядили в свежую, выглаженную одежду и причесали. Даже Никкана приоделась, и в светлом бежево-желтом платье не казалось уже и такой старой. Если подумать, ей, наверное, было немногим больше пятидесяти.
‑ У нас будут гости, нужно... провести один обряд, ‑ смущаясь объяснила она Уну, задумалась на секунду и добавила с каплей непривычной требовательности, ‑ после ужина вам лучше побыть у себя.
Меньше всего на свете Уна интересовали бестолковые норнские обряды, но весь день он только и делал, что размышлял и строил догадки, ради кого все эти хлопоты, и почему это вдруг его извечный неприятель, идол из белого дерева, пропал со своего алтаря – так что в этот раз отказаться от любопытства было непросто.
‑ Я как раз собирался лечь пораньше.
Никкана широко и счастливо улыбнулась – в последние дни он позабыл, как эта норнка умеет улыбаться, и убежала греметь посудой и делать еще тысячу и тысячу мелких дел, которые мама бы отрядила слугам.
И все ее старания были напрасны.
Вечером Ун сидел на подоконнике в своей темной спальне и смотрел, как вдали загорается огонек фар, как «Вепрь», чихая, ворча, останавливается возле дома и как из него выходит Варран. Один. Встречавшая сына Никкана ничего не спросила, они выгрузили из автомобиля мешки, а потом долго стояли рядом, не замечая назойливых ночных насекомых, и просто молчали, глядя куда-то на север, в сторону бесконечного древнего леса.
Их невысказанное горе разливалось в воздухе, как ядовитый дым, грозясь отравить любого случайного свидетеля, и Ун слез с подоконника, пересек комнату и забрался в кровать, укрывшись одеялом с головой, как маленький ребенок, но было уже поздно. Чужое, беспричинное предчувствие беды змеей свернулось вокруг сердца. Полночи он пролежал, не смыкая глаз, пытаясь понять, что же так тревожит его, а когда наконец поддался сну, то лишился даже привычных кошмаров и видел неясные, рваные картины, внушавшие еще больше тревоги.
Утром Уна разбудил резкий стук в дверь, и первая мысль его была: «Наконец-то». Он чувствовал себя больным, который вот-вот должен был узнать название своей болезни. За ночь ведь могло произойти что угодно, и если Нотта... Ун сел, стер холодный липкий пот со лба и спросил:
‑ Что такое?
Дверь открылась без предупреждения, хлопнула занавесь, в комнату шагнула Таллана. Раньше она всегда казалась Уну похожей на Никкану, но теперь все их родственное сходство куда-то пропало. Хозяйка дома никогда не посмела бы заявиться к нему вот так, не спросившись.
‑ Хорошо, что вы проснулись, ‑ Таллана приветствовала его своим обычным тяжелым взглядом, словно смотрела не на раана, а на одного из нашкодивших сыновей. – Моя мать просила сейчас же передать вам письмо, его только что принес почтальон. Она волнуется, что там может быть что-то срочное.
