Ун не успел решить, должен ли встать, заворачиваясь в одеяло, или попросить оставить письмо на столе, Таллана сама подошла к нему, как ни в чем не бывало, вручила конверт и ушла.
Надо было усмехнуться, перевести все в шутку хотя бы и для самого себя, но Ун не смог. Даже находясь на другом конце континента, господин Ирн-шин одним лишь своим письмом смог поставить его в неудобное положение и вогнать в краску. Проклятый раан! Что б его...
Ун перевернул конверт и хмыкнул от неожиданности. Имя отправителя, выведенное твердо, но размашисто, было ему не знакомо.
‑ Господин Кел-шин, ‑ прочитал Ун и уселся поудобнее. Ему следовало бы встревожиться, как встревожилась и Никкана, но беспричинный страх теперь схлынул, и когда он вскрывал конверт, осторожно, по самому краю, руки его подрагивали только от любопытства и нетерпения.
«Приветствую, Ун... не имею чести быть знакомым лично, но многое слышал о вас от нашего общего друга... – Ун нахмурился, оторвавшись на секунду от ровных строк. Какие здесь могли быть общие знакомые, тем более друзья, у него и у высокородного? Точно не норны. Или господин Кел-шин говорил о ком-то из Столицы, из той, прошлой жизни? – Нас, настоящих раанов, в пограничье не то чтобы много, и как по мне, нам полагается держаться друг друга, и тут совершенно неважно, какие именно причины увели нас так далеко от родного дома... Рааны есть рааны... Иногда мы собираемся нашей компанией, чтобы совсем уж не одичать здесь (думаю, вы понимаете, о чем я)... На днях ожидается некое небольшое событие в Талом (точную дату, к сожалению, сейчас написать не могу, но до конца недели все прояснится), и если вы окажетесь тогда свободны, то мы будем рады видеть вас...»
Ун перечитал письмо два раза, не веря собственным глазам. Он всегда знал, что в пограничье должны быть и другие рааны, не из армейских, но даже и подумать не мог, что они знают о нем. А что, собственно, они могут о нем знать? Что он сосланный сын предателя? Что он избил кого-то, кого не следовало избивать? Уж не безумен ли господин Кел-шин? Этому высокородному следовало бы бояться Уна как чумы, как бешеного лесного кота. А самому Уну следовало бы благоразумно держаться в стороне от достойных особ и не привлекать к себе ненужного внимания.
«Тише воды, ниже травы», ‑ шепнул далекий голос господина Ирн-шина. Ун вскинул голову и посмотрел на портрет прадеда. У него было достаточно причин, чтобы избегать высокое общество и не считать себя достойным встречи с другими раанами и даже возвращения в Столицу, в конце концов, ему так до сих пор и не удалось отмыться от личного позора, но что подумают эти самые рааны, если он начнет прятаться от них за дешевыми отговорками? Что он стыдится обвинений? Что они могут быть справедливыми?
‑ Мой отец не предатель, ‑ хрипло шепнул Ун, ‑ и тому недораану я бы сломал шею и во второй раз. Он это заслужил.
Он подошел к столу, не замечая, как сминает письмо в ладони, и сел писать ответ.
Ун взял с алтаря грушу, откусил кусок, с вызовом поглядел на пустое место, куда так и не вернули несчастную богиню, и подошел к Нотте. Тонкие руки девочки, повязанные лентами-оберегами, лежали поверх одеяла, ее предплечья покрывал слой темно-рыжей краски. При каждом вздохе она приоткрывала рот и издавала долгий свистящий звук.
– Привет, Нотта.
Нотта моргнула.
Было ли это случайным движением или попыткой ответить? Глупости. Она и раньше-то ничего не понимала, а теперь ее должен был сжирать бред. «Твое время настало очень давно, – подумал Ун, но отчего-то не решился произнести эти правдивые слова вслух, – ты им всем мешаешь. Они тебя любят и будут вытаскивать с того света до последнего. Но если ты их любишь, то просто уйди».
Пять дней и пять ночей понадобилось, чтобы норны смирились с неизбежным. Смирились, что кашель Нотты будет становиться только хуже. Смирились, что чуда не произойдет. Смирились, что их беспрерывная стража не поможет. Только какой толк от того смирения? Никкана и остальные порой начали оставлять девочку без присмотра, вот и все. Но в глазах норнов свила гнездо горькая безнадега, и едва ли даже время смогло бы прогнать ее.
Вот отец бы придумал, как освободить их от этой ноши. От тоски бы тоже вылечил – устроил трепку и напомнил о норнских клятвах, принесенных Империи. И потом еще отыскал бы врачей, которые просмотрели совершенно неподвижного младенца и не исполнили свою работу...
«Как бы вы хотели, чтобы я поступил?» – спросил про себя Ун, хотя и так знал ответ.
Девочка закашляла, он дернулся, испугавшись этого резкого, сухого звука, пальцы сжалась, груша прыснула соком и мякотью, пара кусков попали прямо на воротник.
– Эй! Ну, что ты устроила? – он оттянул светло-синюю ткань, пытаясь рассмотреть, не осталось ли пятна, – знаешь, сколько пришлось отдать за эту рубашку?
Девочка его не слушала, ее грудь дергалась, бестолковые влажные глаза выпятились, рот часто-часто беззвучно открывался и закрывался, как будто кашель встал поперек горла.
«Если я простою тут еще пару минут, то она задохнется».
