На следующий день мысли перетекли в более практичное русло. Бургомистру можно было даже спасибо сказать. Ведь, действительно, одной охраны мало. Ладно, чиновников и мелких дворян поодиночке можно не бояться. Но что если их станет много? Или что будет, если мною займется граф? Что тогда, а?
Ответ пришел сам собой: рубрика «Будни редакции». Ее можно разместить последней, сразу после цирковой. Собирать там угрозы в наш адрес и все такое прочее. И мягко намекать недовольным, что их имя может засветиться уже в следующем номере: нужна им такая слава на всю империю?
Годовщина журнала была для меня просто обычным днем. Но у сотрудников редакции было иное мнение на этот счет. Каждый подходил, поздравлял, говорил слова благодарности. Приходилось говорить что-то в ответ, улыбаться, жать руку. В какой-то момент рукопожатием со мной обменялся Корбюзье, находившийся в явно приподнятом настроении:
– Знаете, я хотел сказать, что люблю вас.
Корректор, только что поздравивший меня с годовщиной, хохотнул:
– Ай-ай-ай, Марсель, у тебя же есть жена.
Корбюзье поморщился:
– Я, между прочим, кроме жены, люблю маму, папу, братика и даже немножко тебя в качестве дурного товарища.
– И в каком же качестве любишь господина Лерва?
– Я люблю его как вассал своего сюзерена.
– Это противоестественно. Вассалы ненавидят своих сеньоров.
– А я люблю.
Своими повадками литераторы напоминали мне тепличные растения. Но если уж проводить аналогию из мира флористики, разве не такие растения дают миру лучшие цветы и плоды? Суровые колючки могут расти и безо всяких теплиц, легко отнимать ценные ресурсы у всех остальных, им нипочем мороз и зной, но толку-то? Все равно пользу миру приносят отнюдь не они.
Однажды, подходя к редакции, я заметил Вирана, который замер у угла здания. Удивившись столь странному поведению, я направился к нему и услышал из-за угла громкий голос девушки:
– …а он такой: «Да я ваще ниче не делал». А я такая: «Я все видела». А он такой…
Виран, заметив движение, встретился со мной взглядом, и я с наигранным возмущением поцокал языком. Виран, улыбнувшись, подошел ко мне:
– Думаете, я подслушивал?
Я закатил глаза, как будто задумавшись.
– Я проводил лингвистическое исследование! – заявил он.
– Что меня в вас всегда восхищало: вы даже полную ерунду при желании можете преподнести как в высшей степени здравое суждение.
– Я, между прочим, серьезно. Вы, вот, меня посадили со всякими учеными, которые, кроме «таким образом», «потому что» и «как отсюда следует», никаких больше выражений не знают. А раньше я сидел с молодыми писателями, прибывающими из самых разных уголков империи. Я слышал их живой язык и обогащался. Сейчас этого нет. Теперь, перерабатывая статью, ловлю себя на том, что стал писать словно никчемный чиновник провинциальной канцелярии. Ну что вы опять смеетесь?
– Представил себе обзорную литературную статью в вашей новой обработке: «А автор книги такой: "Ты че меня критикуешь?" А я ему такой: "Да че ты привязался?"»
Виран недовольно покачал головой:
– Как, значит, я над вами шучу, так вам не нравится. А как вы – так все, значит, в порядке.
– Простите, – серьезно ответил я. – Вы правы. Просто, сложно сдержаться.
– Смотрите: если вы поставите мяч на неровную поверхность, он не будет стоять на месте, а найдет самую удобную для него точку – точку с наименьшей потенциальной энергией. Так же и язык. Он не стоит на месте, постоянно развивается. То, что мы слышим в речи молодежи, – это попытка мяча найти точку минимальной потенциальной энергии. Да, это только поиски, но по ним уже можно понять тенденцию, понять, как лучше формулировать мысли. Например, поставьте себя на место этой девушки и попробуйте сами передать тот диалог в живой форме, то есть с эмоциями, экспрессивно, динамично – так, как сделала это она.
Я задумался:
– Вместо слов «такой», «такая» можно использовать «говорю», «говорит».
– Да. Но обратите внимание: вы не пытались составить предложение привычным литературным языком: «"Я все видела", – сказала ему я». Вы использовали речь этой девушки как образец. Потому что эта девушка отличает живое от мертвого. Она может ошибаться в точных формулировках, но живое от мертвого отличит.
– Так вы и нецензурную лексику оправдаете. Тоже ведь живой язык и все такое.
– Я, конечно, не уверен, но… как там ваши ученые говорят? Как мне кажется, быть может, на мой взгляд, мне видится, что обсценная лексика – это выплеск эмоций. Поэтому используются слова, выражающие животные инстинкты, слова, в максимальной степени оскорбительные для собеседника. Да, это дурь, безвкусица. Но даже тут есть чему поучиться: без эмоций нет жизни. Ваши ученые, к примеру, этого не понимают. Я над их статьями иной раз засыпаю. Моя цель – чтобы мою реакцию не повторили читатели. Добавить эмоций, живости.
Я покачал головой:
– А как все просто начиналось: «Он такой… она такая…», – а закончилось лекцией о поиске смысла в обсценной лексике.
Виран удовлетворенно кивнул:
– Все-таки приятно, господин Лерв, что есть области, в которых я разбираюсь значительно лучше вас.
