В первый день обсуждения моего плана Виран практически полностью соглашался со мной. Целью журнала я видел донесение до более-менее образованной аудитории того факта, что наука не так сложна, стоит лишь почитать вот эту книгу да вот эту – и человек освоит основы физики, прочтет еще вот это – и поймет суть нового открытия, не стоит останавливаться в развитии, школа и университет – еще не конец образования, а только начало, нужно не бояться учиться разным наукам, не надо останавливаться на чем-то одном, ограничивая свой кругозор, образование открыто для человека и в пятьдесят, и в шестьдесят лет.
Роль Вирана и Корбюзье состояла в том, чтобы донести до читателей указанную цель максимально простым языком. Рубрики научных новостей и технических новинок, чередующиеся разделы о различных науках с подробным рассмотрением учебников и книг, краткие обзоры интересных тенденций, интервью с учеными, обзор образовательных программ, школ, университетов. Тут возражений со стороны Вирана не было.
Однако на второй день встал вопрос о рубрике, посвященной искусству в целом и художественной литературе в частности. В отношении ее надобности у меня были серьезные сомнения, которыми я поделился с журналистом, но он не спешил со мной соглашаться:
– Это же искусство! Как без него?
– А что такое, по-вашему, искусство?
Немного поразмыслив, он сказал:
– Искусство – это то, что мы называем искусством.
Похоже, он ожидал от меня непонимания, но я лишь кивнул:
– Да. Но попробуйте все же назвать ключевой критерий.
– Искусство – то, что удивляет.
Я снова кивнул:
– Именно. Удивляет. А чем удивляет?
– Новыми идеями, новым ракурсом, сюжетом.
– И снова я с вами согласен. Вот об идеях, стиле, мастерстве описания, интересных тенденциях в авторских сюжетах вполне можно говорить.
– Это слишком теоретически, – поморщился он. – Да, понимаю, научный журнал. Да, можно говорить об этом. Но одно дело – удивлять, а другое – говорить о том, как это устроено. Теория иной раз не столько удивляет, сколько портит впечатление от практики.
Я попытался возразить, но он поднял руки:
– Опять же: я не против этого. Можно посвятить этому рубрику. Но нужна также отдельная рубрика с живым словом из литературы, с живым воплощением искусства.
– Вот живое воплощение меня и пугает. Знаете, был период, когда я за полтора года прочел огромное количество художественной литературы. Поначалу читал внимательно, пропуская лишь скабрезности. Затем все больше и больше приблизился к диагональному чтению. Знаете, почему? Первая причина: авторы зачастую ничего не смыслят в том, о чем пишут. Я более-менее разбираюсь в торговле и экономике, и у меня волосы дыбом встают, когда читаю художественные описания торговых дел. А ведь есть многие моменты, в которых я не разбираюсь, и мне страшно представить, сколько их галиматьи из этих моментов я принимал за чистую монету. Вторая причина: легче всего удивить выходом за рамки морали – рассказать о бессовестном поступке с легкой ноткой сочувствия к преступнику, ввернуть как будто бы по делу нецензурное слово, воплотить на бумаге то, о чем вслух стыдно говорить. И что страшно – дальше только хуже. Один дурной поступок уже не удивляет? Что ж, следующая книга состоит не только из пьянства, но еще и из прелюбодеяния и убийства. Не удивляет и это? Пусть главный герой будет сущим злодеем. И это обыденность? Посмеемся над добром, скажем, что быть праведником скучно. И так далее, и так далее: мне даже думать не хочется, чем это в итоге закончится. Вот что такое это ваше искусство в подавляющем большинстве случаев. Я его на страницах своего журнала видеть не хочу.
– Ну вы уж слишком категоричны. Есть же и вполне невинные произведения.
– Хорошо, назовите мне эти невинные ваши книги.
– Например…
– Подождите, – перебил его я. – Чтобы не отнимать ни мое, ни ваше время, прежде чем назовете, убедитесь, что в этих книгах нет ни грамма бессовестного.
Журналист задумался, постучал пальцами по столу, подумал еще, а затем посмотрел на меня:
– Вы опасный человек, господин Лерв… Может, хотя бы рецензии на новые книги?
– Можно. Только, думаю, пары абзацев на каждую вполне хватит.
Виран покачал головой:
– Представляю, как будет выглядеть ваша рецензия: «Аморальное произведение бабника, ничего не смыслящего в экономике, с нелепой фантазией на тему человеческих отношений и государственного устройства».
Я улыбнулся:
– Вы только что составили самую правдивую рецензию за всю историю литературной критики. А если серьезно, то рецензии будете писать сами, с моей стороны цензуры не будет.
– Вы не шутите? – удивился журналист.
– Нет, просто назовем эту обзорную рубрику «Графоманы» – и пишите в ней, что хотите.
Понадобилось три дня, чтобы полностью составить основную структуру журнала. Остались лишь последние штрихи, о которых не преминул напомнить журналист:
– Нужна еще новостная рубрика и политическая.
Я поморщился:
– У нас научный журнал.
– Поэтому и говорю, что только рубрики, а не весь журнал об этом, – улыбнулся он.
