Литераторы удивляли меня тем, что считали свои нелепые поступки помощниками в работе. Воины, ученые и торговцы, даже если дурачились, четко понимали: это не работа, а просто блажь. Но у писателей все иначе. Даже у прагматичного с виду Вирана.
Виран не разменивался по мелочам – он любил масштаб и в своих размышлениях готов был вершить судьбы мира. Причем особое удовольствие ему доставляли выводы, явно противоречащие реальности:
– Знаете, господин Лерв, однажды вы напишете шедевр. Не смотрите на меня так. Я не мню себя прорицателем. Просто иногда все складывается так, что иначе быть не может. Бывает, слушаешь человека, гневно осуждающего кого-то, и в этот самый миг чувствуешь, как вибрирует незримый воздух жизни: сам того не сознавая, человек запускает бумеранг. Он забудет об этом случае, будет смеяться, наслаждаться жизнью, а бумеранг, не спеша, продолжит очерчивать петлю, пока в один не очень прекрасный для человека миг щелк – и хлопнет его по темечку. Тот будет возмущаться, бранить небеса, сетовать на несправедливость жизни, хотя сам тому виной, сам предрешил свою судьбу. Так и вы: вкладываете свои силы и средства в издательское дело, вникаете в суть каждой статьи и сами того не ведаете, что закладываете фундамент для будущего шедевра. Возможно, это будет не роман, не повесть и даже не рассказ, а просто маленькая заметка в пару страниц. Но она станет эталоном на века. На нее не будет способен никто иной, кроме вас.
Виран поражал меня еще и тем, что после его обработки статьи ученых приобретали намного более логичное построение. Я спросил его, как ему это удается.
– Писать логичнее ученых? – удивился он. – Вы шутите, господин Лерв! На это способен и ребенок. Дай ученому волю – и вся бы его речь о законах, скажем, динамики была бы такой: «Мы существуем, а значит сила действия равна силе противодействия». Все. Шок, занавес. Ему, конечно, вежливо покивают, похлопают, поблагодарят и больше никогда не пригласят. А потом ученые удивляются: почему это люди не увлекаются наукой? Действительно, загадка природы, тема для диссертации.
Другим моим собеседником стал Корбюзье. В отличие от Вирана, его часто беспокоили какие-то мелочи, второстепенные моменты. Но из-за них он устраивал многодневную трагедию, раз за разом пытаясь переубедить окружающих.
– Господин Лерв, – обратился он однажды ко мне, тряся в руке свежим номером журнала, – я долго терпел, но больше сил моих нет. Я больше не могу смотреть на то, как ваш корректор издевается над журналом.
– Поясните, в чем дело, господин Корбюзье.
– Он всюду вставляет букву «ё».
– А что с ней не так?
– Образованный, грамотный человек и так понимает, когда читать «е», а когда – «ё». Наличие «ё» в тексте раздражает, делает чтение почти невозможным. Взгляд каждый раз цепляется за эти дурацкие точки, но нет – корректор упорно вставляет их. Это безобразие!
– Вам не кажется, что если в алфавите есть эта буква, то и в тексте она имеет право на существование?
– Нет. Совсем не кажется. Знаете, есть, например, языки, в письменном начертании которых не указывают гласные. Вообще. То есть весь текст – сплошное нагромождение согласных. Когда я впервые встретился с этим, был в ужасе. Обратился к носителям языка: как же так? А они мне: «А вы что думали? Выучили алфавит – и грамотными, что ли, стали? Языку научитесь – тогда и читайте тексты». И они были правы! Я только потом понял: стоит выучить язык – и эти гласные на письме начинают раздражать. Так же и в нашем языке, но раздражают уже не гласные, а ударения и эта «ё». Ведь иностранцам тяжело, скажем, читать текст, не зная наших ударений, а нас они раздражают, и даже этот дубина корректор это понимает, но вот с «ё» у него какая-то идея-фикс.
– Наш уважаемый корректор все же не собственное мнение продвигает, а то, что принято во всей империи, – аккуратно возразил я.
– И дурак! – воскликнул Корбюзье. – Я могу понять, когда в какой-нибудь бульварной газете ставят букву «ё». Коль читатели – необразованные тупицы, то это вполне допустимо. Но у нас совсем другая аудитория. Вот если будем мы когда-нибудь писать что-то для тупиц, то пусть корректор хоть объёкается, пусть хоть ударение в каждом слове проставит – я слова не скажу.
– Господин Корбюзье, я с большим уважением отношусь к вам. Поймите меня правильно: в определенных вопросах мне приходится делать выбор, который кому-то обязательно не понравится. В данном случае принято такое решение. Но если хотите, сделаем однажды специальный выпуск без этой буквы. Так и назовем его: «Без буквы Е».
– Почему Е?
– А мы даже из названия уберем эти дурацкие точки.
В другой раз Корбюзье подходил ко мне и вовсе с ерундой:
– И снова ваш корректор! – громко восклицал журналист, упорно не желая называть своего коллегу по имени, когда дело касалось работы. Казалось, «корректор» было для него ругательным словом, в полной мере выражавшим его отношение к профессиональным качествам товарища. – Посмотрите, что он натворил! Я написал «полувшутку», а этот балбес исправил на «полушутя».
