– Знаете, – покачал головой я, – меня всегда удивляло, почему историки рассматривают государей и прочих чиновников да политиков столь пристально. Пишут о них трактаты, считают, что история человечества сводится к политике да государству. Мне кажется, что все эти люди лишь второстепенные персонажи, палки в колесах настоящих героев – тех, кто действительно меняет жизнь. Давайте писать о жизни, а не об этих негодяях.
– Одна наука. Без политики. Грустно как-то.
– Если вам хочется веселья, сделайте рубрику «Цирк, цирк, цирк» и соберите там все веселое из политики, если уж вам так хочется, – в шутку сказал я.
Журналист задумался, посмотрел на меня и кивнул:
– Хорошая идея, господин Лерв, очень хорошая.
– Господа, у меня вопросы по последней рубрике. Кто ее вообще составлял?
– Продукт коллективного творчества, господин Лерв, – с легкой обидой в голосе сказал Корбюзье. – Глоток свободы нашей редакции. Между прочим, эта рубрика – ваша идея.
Я покачал головой:
– Я не о том. Смотрите: здесь восемнадцать новостей. Девять из них – о столице. Еще девять – о нашем графстве, причем шесть из них – о нашем городе. Это разве нормально? Мы же рассчитываем писать для всей империи. Давайте мыслить глобальнее, а не спускаться до рассуждений лишь о нашем городке.
– О чем знаем, о том пишем, – по-прежнему с обидой произнес Корбюзье.
– Хорошо. Вот у меня неделю назад протекла крыша в сарае. И я теперь отлично знаю, какие ошибки были допущены в его строительстве, какими материалами следовало бы воспользоваться, как его перестраивать, каких рабочих нанять. Я могу хоть диссертацию об этом сарае написать. Но до этого момента я не говорил об этом никому. Зачем во всеимперском журнале писать о местных сараях? И то же самое о столице.
– Столица – она на всю империю одна.
– Пусть она одна, но знаете, меня всегда раздражало, когда в какой-нибудь газете писали о перестройке какого-нибудь столичного переулка. Мне не было никакого дела до этого переулка, я о нем до того момента слыхом не слыхивал. Но нет: журналистам очень удобно, не сходя с места, писать о своих сараях. Чтоб что-то о других местах написать, нужно же со стула встать, с людьми поговорить, поработать. Один сосед рассказал о переулке, второй о сарае – и вот, никуда ходить не надо, красота, а не жизнь. Тем более, лично журналисту эти темы интересны, а до читателей ему дела нет.
– Ну знаете, о Перешейке, например, мы вообще ничего не знаем. И никто не знает. Что, ехать теперь туда? Что ж, ладно, через пару лет все объездим, тогда, авось, и составим журнал о событиях двухлетней давности.
– Давайте просто попробуем. Каждый пусть постарается подобрать несколько новостей о событиях вне столицы и вне нашего графства. Это не значит, что мы не включим местные и столичные события. Но местных событий пусть будет не больше двух, столичных – не больше трех. Соберем новости с как можно большим охватом – и посмотрим на это дело. Если в итоге мы все поймем, что о сараях писать интереснее, что ж, переименуем рубрику в «Сарай, сарай, сарай» и выпустим ее. Хоть повеселимся. И, кстати, идея о корреспондентах в Перешейке и прочих местах весьма интересна. Спасибо, господин Корбюзье.
Когда спустя несколько дней все было готово, рубрика в новом исполнении понравилась, к моему удивлению, всем. Кроме меня. Мне категорически не нравился ее тон:
– Послушайте, господин Виран, у нас научный журнал. Да, мы стараемся все писать разговорным языком, без специальных терминов, но вот эта рубрика полностью выбивается по стилю из общего тона журнала.
– Ну и называется она соответствующим образом.
Я улыбнулся.
– И все же. Попробуйте переписать новости, пусть это будет не тон шута, а тон ученого с легкой иронией. Мне бы хотелось, чтобы читатели воспринимали нас всерьез. Да, мы пишем о курьезных моментах, но пусть все понимают: это факты нашей жизни, мы же не злорадствуем, а искренне сожалеем, что такое вообще возможно.
Я держал свежий номер в руках, и это было приятное чувство. После стольких стараний, наконец-то, первый ощутимый результат. Теперь оставались привычные для торговца дела: журнал – тот же товар, пусть даже я и не стремлюсь к прибыли. Неожиданно в мою дверь постучали и, получив мое согласие, вошли. Это была редакция в полном составе. Во главе ее находился с торжественным видом господин Виран, в руках которого блестел подарочный сверток.
Я встал и ожидающе посмотрел на него.
– Мы пришли поблагодарить вас, господин Лерв. За журнал, за свободу наших действий.
– Свободу? – переспросил я.
– Да, ни единой правки с вашей стороны по сути материалов не было.
Я подумал, что он явно преувеличивает. Мне казалось, я только и делаю, что вмешиваюсь в дела редакции:
– Я же и структуру журнала не так, как вы хотели, организовал. И вон, даже по цирковой рубрике сделал в итоге все по-своему.
Но господин Виран лишь покачал головой:
