– А он, что, забрал себе, что ли, всю власть? Вы вот, господин Корбюзье, любите порассуждать о свободе, что надо бы народовластие – и вот вам, казалось бы, блестящий пример: человек добровольно внедряет общий совет, в котором играет все меньшую роль. И что, вы его поддержали? Нет, плюнули и пошли себе дальше рассуждать о народовластии. Потому что вам плевать на народ, плевать на идеалы, вам лишь бы порассуждать о чем-то, потешить собственное самолюбие. Заговори с кем-то честно о смысле жизни – что он скажет? Да отвернется он от тебя, примет за безумца. Зато, найдя другого, такого же корыстного человека, как он, всласть порассуждает о том, что такое смысл жизни и есть ли он вообще. Потому что всерьез смысл его не интересует. Его интересуют собственные рассуждения, хочет покрасоваться, высказать какую-то остроту, посмеяться вместе с такими же, как он, назвать других людей глупцами, не понимающими великого смысла, который он узрел и который уже завтра променяет на другой. Стоит заговорить с ним о настоящем человеке – чистом, непорочном герое – он выскажет какую-нибудь колкость, сведет на шутку, отвернется. Потому что чистоты ему не нужно, он не собирается меняться. Плевать ему на правду. Вы покажите мне хоть одного человека, хоть одного, который готов действительно поменяться, готов честно и абсолютно серьезно разговаривать о смысле жизни.
Коллеги опустили взгляд.
Зря я вспылил. Это было некрасиво, неправильно. Обидел людей. Сказал, конечно, правду. Что думал, то сказал. Ладно, нужно держать себя в руках, что-то я в последнее время теряю самообладание.
И вот, других ругаю, а на себя бы посмотрел. С Джоном, например, вполне мог бы поговорить честно и серьезно и о смысле жизни, и об идеале. Но сам же этого не делаю, сам стыжусь разговоров об этом, сам отворачиваюсь от этого. Так к чему других ругать? С себя бы начать…
Но смысл смыслом, а жизненная траншея вела меня иным путем. Я продолжал думать о расширении. Серия «…для тупиц» вызвала бурный интерес и принесла, как мне кажется, немалую пользу. Университеты, даже Имперский, охотно закупали у нас книги. Мне было интересно, как такие бюрократические организации смотрят на название. Оказалось, вполне нормально: тупицами-то названы студенты, а не бюрократы, так что пусть учатся, чего уж там.
У меня была идея издать серию «…для продвинутых», вернее «…для продвинутых тупиц», чтобы не обидеть тех, кому эта книга окажется не по зубам. Наша первая серия учебников оказалась слишком легкой для некоторых студентов – их, конечно было немного, но это был костяк будущей интеллектуальной элиты. Преподаватели жаловались, что на таких студентов наш учебник навевает скуку – слишком просто, слишком легко. Человеку, особенно в молодости, нередко нужен какой-то вызов, должна быть планка, которую он преодолеет, но с трудом, с усилиями. В общем, пытаясь придать простоту учебникам, мы, похоже, слегка перестарались. А может, и не перестарались, а просто не предполагали, что по ним станут заниматься гении.
«Продвинутая» серия была масштабным проектом, в котором я был гораздо менее уверен, чем в своей предыдущей идее. Поэтому я обратился за советом к господину Крегусу, своему бывшему наставнику, у которого когда-то постигал суть математики.
– Что ж, – сказал он, ознакомившись с новым проектом, – идея весьма интересна. Более того, господин Лерв, если все будет проделано на том же уровне, что и в «Математике для тупиц», это будет огромный вклад в будущее науки.
– Господин Крегус, возможно, мне показалось, но в ваших словах ощущаю некоторое сомнение. Пожалуйста, будьте откровенны со мной – это важно для меня. Любые ваши замечания имеют большой вес.
Преподаватель задумчиво посмотрел на меня и после небольшой паузы произнес:
– Понимаете, господин Лерв, вы сделали для науки столько, что мне просто боязно наводить на вас и тень упрека. Вы опередили свое время не на сто, а на все двести лет. Уровень вашего журнала и тем более ваших учебников невероятен. Я очень боюсь обидеть вас, потому что считаю любой укол в ваш адрес несправедливостью.
– Господин Крегус, я ценю ваши слова, но наука не может развиваться без истины, пусть даже горькой.
– Что ж… но только не обижайтесь, пожалуйста. Помните, когда-то я преподавал вам предмет «Суть математики». У сути тогда я выделил две составляющих: красоту и смысл. Так вот, ваши учебники невероятно красивы – не только с эстетической, но и с математической точки зрения. Вы представляете студентам систему аксиом, выводите из них шаг за шагом теоремы, потом переходите к новым концепциям, аксиомам и так далее. Но… понимаете, получается, что студент читает – и вот вдруг, откуда ни возьмись, перед ним появляются одни аксиомы, потом – другие, затем – третьи. Если, конечно, читать в сочетании с учебником по физике, становится все куда осмысленнее, но на фоне фантастической красоты учебника чувствуется пропасть – пропасть отсутствия смысла.
Я сидел в легком шоке, понимая, что наставник прав. Погнавшись за красотой, я забыл о смысле. И боюсь, не только в науке…
