– Вице-королевство – независимое государство, – ответил я словами Новарта. – Его граждане неподсудны империи. После вашей подписи вас не посмеет тронуть ни один имперский суд.
Корбюзье с расширенными зрачками посмотрел на меня:
– Это… да.
Он быстро поставил свою подпись и, встав, передал документ мне:
– Я говорил вам, что люблю вас?
– Как вассал своего нелюбимого императора?
– Нет, как лучшего друга, – серьезно ответил Корбюзье и протянул мне руку.
Я неловко пожал ее.
Через несколько дней оправившийся Корбюзье решительно положил на мой стол написанную им заметку для «Будней редакции». Я внимательно прочел ее и лишь покачал головой: к сожалению, он не понимал. Эмоционально и талантливо Корбюзье описал свой неполный день тюремного заключения так, словно это были сто лет сущего ада. Я понимал его, но он не понимал меня.
Виран также предложил свои услуги, и я чувствовал его настрой: ситуацию он опишет пусть вскользь, но метко – так, что читатель к концу заметки будет готов собственными руками задушить императора. Я понимал его, но все же попытался описать ему свое видение – Виран впервые за все время посмотрел на меня с полным непониманием.
Я ходил из угла в угол, осознавая, что оказался полностью одинок в своем видении ситуации. Я смотрел на нее как дуэлянт на дуэль или, быть может, даже как полководец на войну. Нам нанесли проверочный болезненный укол – не чтобы убить или серьезно ранить, а просто чтобы посмотреть, на что мы способны, можно ли нас уничтожить последующим градом ударов.
Мы на редкость удачно парировали удар императора – сделали ход, которого он совершенно не ожидал. Теперь он уже не так уверен, что может верно прогнозировать ход битвы. Рубрика «Будни редакции» в следующем номере журнала – это уже не парирование удара, а полноценный ответ, который может решить исход войны.
Нельзя оставлять арест Корбюзье безнаказанным – тогда щелчок за щелчком, конфискация за конфискацией, арест за арестом мы окажемся ни с чем. Но отвечать на это тотальным сражением, как предлагают Виран и Корбюзье, тоже нельзя. Враг примет это за неадекватность и просто сметет нас, уже не считаясь с последствиями для собственной безопасности.
В заметке нельзя оставить без внимания графа. Он должен понять, что в будущем ставить нам препоны нельзя. Должен понять, что рискует своим именем, рискует встретиться с презрением в глазах студентов, ученых и интеллигенции в целом, рискует вписать себя в историю негодяем, которого будут стыдиться собственные внуки. Но при этом мы не должны сейчас критиковать его напропалую – должны оставить возможность прийти и пожать нам руку. А значит, в заметке пинок в его адрес должен быть строго отмеренным – не слишком слабым, но и не слишком сильным. Благодаря этому не только он, но и другие имперские холуи десять раз подумают, прежде чем исполнять не то что намек, а даже прямой приказ императора.
И, наконец, главный адресат заметки – сам император. Нельзя писать об этом напрямую, лишь общими с виду словами дать понять, что в следующий раз мы проведем полноценное расследование и укажем всех виновных с доказательством их преступлений. Благодаря наличию угрозы император поймет, что удары в нашу сторону без последствий не обойдутся. Благодаря завуалированности угрозы он сможет сделать вид, что ничего и не было, а случившееся – лишь перегибы на местах, не более того.
Я четко понимал это. Казалось, текст заметки словно сам представал предо мной. Но кто я такой, чтобы писать ее? Человек, не опубликовавший ни строчки? Но некому доверить. Некому. Хорошо, я просто попробую. Увижу, что писатель из меня никакой, а потом уже доверюсь профессионалам. Просто попробую.
Я сел за стол, взялся за перо – и строчки полились на бумагу. Иногда перо замирало, я задумывался, откидывался на спинку стула, прокручивал в голове текст и продолжал запись. За полчаса заметка была готова. Я перечитал ее – стало страшно. Слишком цельно, словно и не я писал. Хотел было заменить пару слов, но просто побоялся испортить полученное. Слишком цельно.
Или так считают все начинающие графоманы? Слишком много воображаю о себе? Что ж, это легко проверить. Отдам корректору и получу вежливый ответ: «Господин Лерв, поймите, я очень уважаю вас. Но тут не только орфографические ошибки, но и стилистические. И исправить их… сложно. Давайте, господин Виран лучше все напишет».
Успокоив таким образом себя, я подошел к корректору и передал текст в ожидании полного разгрома. Он внимательно прочитал заметку, потом поднял на меня глаза и с изумлением покачал головой: правок не требовалось.
