– Аве Серж Лерв! – шутливо провозгласил Виран, но мгновенно осекся, увидев изменившееся выражение на моем лице: – Простите, не сдержался. Мне тоже, поверьте, хочется быть серьезным. Поэтому позвольте и мне предельно откровенное рассуждение… До того как стал работать в журнале, всегда считал себя человеком искусства. Люди искусства – это, знаете ли, такие гордецы, которые считают, что все остальные – пыль под их ногами. Мол, ученые всякие – это приземленные, ничтожные существа. Торговцы – корыстные мерзавцы. Ну а вот мы – венец всего человечества. Уж мы-то знаем, что людям следует делать, какую политику нужно вести, куда следует развиваться, но дураки – увы! – не слушают, не понимают нас, великих интеллектуалов. И вот я оказался в вашем журнале, посмотрел на одних ученых, на других, стал вникать в смысл написанных статей – и меня начало охватывать чувство собственной никчемности. Что я умел-то? Красиво писать да рассуждать о том, о чем понятия на самом деле не имел? Я же ничего не смыслил да и не смыслю ни в политике, ни в экономике, ни в науке. Откуда ж столько пафоса тогда? Но меня слушали, и я упивался этим. А теперь смотрю на ученых – и понимаю, сколько всего не понимаю, смотрю на вас – и вовсе становится страшно. Но самое страшное даже не это. Это я сейчас пытаюсь быть откровенным. Но уже завтра, а то уже и к сегодняшнему вечеру мне снова станет казаться, что уж я-то человек искусства, не абы кто, да и еще в научном журнале работаю, правая рука великого Лерва, а кто остальные? Так, пыль под ногами, – Виран махнул рукой и вышел из кабинета.
Семилетие журнала редакция решила отпраздновать с размахом. Я не хотел пиршеств, но вокруг все были настроены весьма решительно, и мне оставалось лишь поддаться общему течению. Количество гостей требовало впечатляющего по размеру помещения, которое можно было найти только в резиденции графа. Я думал, что он мне откажет, но граф не только не отказал, но еще и наотрез отказался брать плату.
Выдав Вирану чек на все иные расходы, я больше не касался организационных вопросов и вот теперь от главных ворот приближался ко входу в резиденцию. Дворецкий распахнул передо мной двери и громко огласил:
– Господин Серж Лерв!
Если два года тому назад этот зал встретил меня оглушающей тишиной, то теперь послышались громкие крики, аплодисменты и бурное выражение радости. Ко мне подходили литераторы и ученые, кто-то трепетно пожимал мне руку, кто-то, не сдержавшись, хлопал меня по плечу, студенты смотрели на меня во все глаза. Было неприятно.
За огромным столом мне было отведено центральное место. По правую руку от меня находился Виран, по левую – граф. Я недоуменно посмотрел на него, и он со своей неизменной улыбкой ответил:
– Я подумал, что место вашей правой руки занято, но, быть может, вы примете меня хотя бы в таком качестве.
Постепенно за стол усаживалось все больше людей, а я, поддерживая беседу с окружающими, аккуратно пытался рассмотреть присутствующих в зале. Сразу бросилось в глаза отсутствие северян. Я знал, как минимум, трех блестящих студентов с Севера, учащихся в Восточном университете, и потому удивился их отсутствию. На мой вопрос Виран ответил вполне емко:
– Мы не расисты, но…
После этого рассматривание зала получило конкретную цель. И для нее, как мне показалось, вполне подходил прием отца Владислава – я подумал, что он сгодится для оценки человеческих качеств не только невест его сына, но и людей в целом. Мысленно прибавив присутствующим по брюшку и по лысине, стал избавлять себя от иллюзий. Живые эмоции, всегда восхищавшие меня в молодежи, теперь четко отдавали кривлянием и спесью. Остальные, к сожалению, тоже не оставили приятного впечатления. И это мои единомышленники?
– Друзья! – раздался голос Корбюзье.
От неожиданности я вздрогнул. Действительно, не единомышленники, а друзья. Скажи мне, кто твой друг…
– …мы собрались… – продолжал вещать Корбюзье, но я был весь в своих мыслях.
Почему путь Новарта ведет к тому, что из жестоких разбойников люди превращаются в добрых, искренних людей, стремящихся к знаниям, а мой путь привел к тому, что окружающие превращаются в гордецов, кичащихся своими знаниями?
– …и это, конечно, господин Серж Лерв, средоточие мыслимого и немыслимого успеха, таланта…
– Красоты, – невольно вырвалось у меня, и Корбюзье повернулся ко мне:
– Красоты?
Под взглядами всех присутствующих мне пришлось как-то оправдываться:
– Мой преподаватель однажды сказал, что талант – это умение видеть красоту во всем окружающем, любовь к красоте.
– Блестящие слова! Да, господин Серж Лерв – средоточие идейной красоты…
«…красоты без смысла», – добавил про себя я.
На банкете не было Владислава. Я на всякий случай уточнил у Вирана, к какой части фразы про расизм он отнес моего друга: к той, что «не», или к той, что «но»? Оказалось, в «но» входили только северяне, поэтому отсутствие Владислава меня обеспокоило, и на следующий день навестил его.
