Чистый текст без единого исправления пролежал на моем столе два дня. Я тянул до последнего и не решался. Кем я себя возомнил? Ведь понимаю же, что сейчас на кону стоит не только судьба журнала: маховик репрессий не остановится на этом. Если сомнут нас, по инерции захватят и всех иных интеллигентов, посмевших поднять голову. Вот пусть интеллигенты и пишут заметку. А я, солдафон-торгаш, какое имею на это право? Просто доверить Вирану и Корбюзье. И все. Но такое решение казалось в корне неверным… Тут в дверь постучали.
– Войдите.
На пороге оказался Виран, который с легкой тревогой и нерешительностью мягко напомнил:
– Господин Лерв, до сдачи номера остался час.
В руках мой заместитель теребил листы бумаги с многократно перечеркнутым и исправленным текстом. Он приготовил мне запасной путь. Стоит лишь кивнуть – и рубрика «Будни редакции» пополнится очередным творением настоящего мастера слова. Стоит лишь кивнуть… С неожиданной для себя решительностью я взял со стола листы и уверенно протянул их литератору:
– Этот текст, господин Виран, этот.
Когда ситуация успокоилась, я все чаще стал размышлять на отвлеченные темы. Стоял у окна, покачивал воду в стакане, который держал в руке, смотрел, как мимо проходят люди, проезжают время от времени повозки. Неожиданно услышал раздавшийся сзади жизнерадостный голос Вирана:
– Господин Лерв, о чем задумались?
– Вам и правда интересно? – спросил я, развернувшись к нему.
Он серьезно кивнул.
– Да вот думаю, каков отрицательный эффект моего вмешательства в издательский рынок. Наш журнал и книги убыточны. Не подумайте, что я жалуюсь – наоборот, готов тратить и больше при необходимости – просто рассуждения. Так вот, фактически то, что я делаю, – это нерыночное вмешательство. От этого так или иначе страдают другие издатели книг, журналов, даже газет. Они не могут со мной конкурировать, причем не из-за собственных дурных умений, а из-за абсолютно нерыночных механизмов, которые я включил. Такое вмешательство в экономике обычно считают высшим злом. Мы же сами, например, критикуем имперскую систему образования из-за полной монополии государства. Фактически главный тормоз развития образования у нас – это имперские службы. Вроде бы они снижают цену, делают образование доступным, но из-за этого нормальные образовательные учреждения не могут с ними конкурировать, рынок не может найти оптимальную образовательную систему, и царствует бюрократизированная, дурная программа обучения, установленная государством. Так вот: то, что я сделал с издательским рынком, очень похоже на такое вмешательство. Да, я вроде бы стараюсь внедрять рыночные механизмы, где могу: при выборе авторов, сотрудников. Но это не отменяет того, что я исказил работу рынка.
Виран потряс головой и спросил:
– Рынок, по-вашему, должен быть везде? Даже, к примеру, в тюрьмах?
– Есть определенные ограничения даже для рынка. Скажем, рынки опьяняющих веществ, азартных игр я бы запретил вовсе. Понятно, появился бы тогда черный рынок, но это в какой-то степени нормально: если человек совсем не понимает собственного вреда, что ж, это его личный выбор, его свобода действий, кто-то же должен на личном примере показать остальным последствия такого выбора. Но если говорить о тюрьмах, то и здесь вполне допустим рынок. Сейчас тюрьмы не исправляют, а ломают человека. Нечеловеческие, безжалостные условия. «Исправлением» занимаются такие надзиратели, которые сами заслуживают темницы. Мрак и ужас. И в этом полная, тотальная вина государства как монополиста. Вот если б они дали возможность образоваться частным тюрьмам, проводили бы среди них конкурс с оценкой их деятельности, все бы поменялось. Постепенно рынок находил бы все более эффективные и при этом человеческие методы исправления, не покушающиеся на свободу выбора. В общем, на месте императора, возможно, поступил бы именно так.
