Очередной треугольник, на этот раз большой и перевернутый, располагался сверху, вниз от него расходились тонкие линии, заканчивающиеся заштрихованными кружками. Возле некоторых привратник выставил знаки вопросов, некоторые подчеркнул с особым усердием и пометил буквами. Рик различил «А», рядом явное «Ф». Имена? Города? Аргент и Фарот? Если так, то каждый кружок обозначал какой-то город на импровизированной карте. Рик задержал взгляд на большом треугольнике. Получается, все линии сводились к одной точке на севере. Но ряд верхних рисунков ни капли не напоминал ему родные земли; с замиранием сердца он поискал кружок с заветной «К», но не нашел ничего подобного.
Порыв теплого ветра налетел из ниоткуда, страницы затрепетали. Придержав их рукой, он пролистал дальше. В какой-то момент Пинкуса потянуло на творчество, рисунков стало больше, неразборчивой писанины – меньше. Но это все еще была схематичная геометрия, ни на одной из страниц Рик не обнаружил ничего вменяемого. Так или иначе, как и любой мерзавец, промышляющий всяким дерьмом, привратник боялся, что рано или поздно его поймают. И обернул свои мысли так, чтобы в этом случае прочитать их было не так-то просто.
Юноша поморщился. Будь он в Карпете, то с ходу мог бы назвать несколько человек, изучающих грамоту, которые раскололи бы этот несчастный дневник за один вечер. Несмотря на всю предусмотрительность Пинкуса, он не верил, что привратнику хватило ума хоть на сколько-нибудь удобоваримый шифр. Но Карпет был далеко и возвращаться он туда точно не собирался, поэтому рассчитывать стоило только на себя. Сделав зарубку в памяти изучить дневник от корки до корки, он запихнул книжицу обратно под рубашку. Перекатился на спину.
Ветки слабо колыхались над его головой. Рикард понимал, что настало время принятия решений. До этого он корил себя за то, что больше месяца провел в вынужденном бездействии. На деле это тянулось годами. Вся эта жизнь в Вествуде, работа с Парацельсом, имитация мирной жизни. Последняя неделя показала, что от самого себя не убежишь.
Он пальцем провел по глади ошейника. Издевка судьбы, но она послужила хорошим толчком. Будет ли так заметна седина на его светлых, почти белых волосах? Даже если нет, правда ли он готов все отпущенное ему время прятаться за высоким воротником, сторониться людей? Доживать, а не жить?
Перед глазами вспыхнуло лицо горняка с ручейком крови, вытекающим из разбитой головы. Незаметно оно трансформировалось в ухмыляющийся лик Иглы, с черными впадинами вместо глаз. Впадины очень напоминали кратеры. Рик вздохнул. Чего на самом деле хотела эта сторона его личности, он и не сомневался. Карпетский вор был не из тех, кто прячется. Дай ему волю, и, сорвав ошейник, этот человек встанет на центральной площади Аргента, чтобы забрать с собой в небытие побольше народу.
Мысли потекли в эту сторону. Если Пинкус не соврал и эти ублюдки правда возвращали ошейники сразу после каждого вывезенного с рудника юноши… Выходит, они научились их снимать. Но что дальше? Держать возле себя ходячую опасность для жизни сотен людей? Нет, слишком глупо. Кто бы ни организовал все эти похищения, он бы точно не стал сидеть на пороховой бочке с вероятностью быть обнаруженным церковниками при первой же тряске. Убивать юношей тоже не было никакого смысла, они ведь для чего-то нужны. А значит, напрашивался невероятный, но от этого не менее логичный вывод: похитители нашли иной способ сдерживать натуру белоголовых. Был ли это такой же, но не подотчетный ошейник или нечто иное, важно одно: способ точно существовал.
Рикард попытался понять, что не дает ему покоя. Лезть в самое пекло, из которого он только что выбрался – и ради чего? Ради призрачной возможности снять ошейник? Зачем? Дымчатое кольцо будет его сдерживать до самого конца или нечто другое – завершится все одинаково. Что еще? Возможность напоследок сделать что-то важное? Он вырос в среде, где геройство приводило к смерти. Пусть высокородная рвалась вперед, как лисица, учуявшая кролика, ее мотивы были хотя бы логичны. Карьерный рост, почет в столице, нездоровое любопытство – неважно. В случае успеха она будет пожинать плоды, а не скрываться по всей Симфарее.
Юноша грустно улыбнулся. На каждую лисицу найдется волк, приставивший к ее шее заостренную спицу. За то короткое время, что они провели вместе, Райя показала себя надежным спутником. Но без поддержки со стороны она бы уже была мертва. Это ли его гложет? Нежелание отпускать ее на пару с Ловчим? Так или иначе у Нико не так много времени; хватит ли его на весь предстоящий путь, чтобы прикрыть ей спину?
Он сжал кулаки. С каких пор он стал переживать о людях вокруг? Где та грань, где человечность пересекается со слабостью? А может, это лишь уловка, а карпетский вор просто рвется в самую гущу событий, умело управляя его чувствами? Спасал ли он Ловчего из чувства долга или просто вытаскивал вслед за собой живой щит? Между тем Нико выпрыгнул из кареты не колеблясь. Рикард не был уверен, что ему хватило бы духу поступить так же.
