– Я бы на твоем месте святому старцу об этом не рассказывал, – посоветовал Гриша, но заранее понял, что зря старается. Всех холопов раз в месяц подвергали обязательной процедуре исповеди, в ходе которой крепостные сознавались во всех своих грехах, даже в самых смехотворных (а иных они и не совершали). Холопы были уверены, что если они сокроют от святого старца хоть один свой грех, то господь тут же поразит их огнем небесным. Гриша-то понимал, что сразу же после исповеди на стол помещика ложился подробный отчет обо всех преступлениях его крепостных, или же святой старец передавал все услышанное в устной форме, за рюмкой вина. Но убедить Тита в том, что исповедь это не таинство божие, а еще один инструмент контроля над народными массами, не представлялось возможным. В вопросах религии Тит был феноменально твердолоб. Гриша сумел убедить Тита не портить воздух в их коморке, но убедить его не читать перед сном получасовую молитву, с поклонами и возгласами «аминь», так и не смог.
– Мне барыня шибко нравится, – вдруг сделал сенсационное признание Тит.
– Танечка?
– Да.
– С Танечкой будет сложнее, но в целом возможно. Только самоваром тебе ее придется бить, притом желательно сразу насмерть, чтобы после пожаловаться папеньке не смогла.
– Неужто под венец дочку вести заставит?
– Вряд ли. На что ему кастрированный зять с содранной кожей, переломанными костями и отрубленной головой? И вообще, ты давай губу на Танечку не раскатывай. Сосредоточься на Акулине. И помни: вначале хватаешь за жопу, да покрепче, чтобы не вырвалась, потом задираешь юбку, и начинаешь грешить. Перед началом прицелься, не суй вслепую. Мало ли куда попадешь. Ну и задницу свою держи под контролем, а то ты анальным громом всю романтику распугаешь, да и бабу еще уморишь. Она уже отвыкла от запаха простого народа, может не пережить возвращения к истокам.
Тут со стороны лагеря зазвучали многочисленные голоса, в том числе и женские, и Гриша догадался, что пожаловали прочие участники пикника. Нехотя поднявшись на ноги, он сердито посмотрел на Тита и недовольно проворчал:
– Кто за тебя работать будет? Уселся и сидит. А ну встал и пошел дрова собирать, скотина ленивая!
Когда Гриша и Тит, нагруженные дровами, вышли из леса, то увидели рядом с их шатром еще два. Народу там толпилось множество, в основном, разумеется, холопы и надзиратели. Гриша еще издали приметил музыкантов с инструментами, разместившихся под одним из шатров. Два незнакомых холопа, треща задами от натуги, волокли рояль. Рядом с Танечкой стояли ее подруги, уже хорошо знакомые Грише, было и новое лицо – кудрявая особа, как прической, так и физиономией похожая на овечку. Все барышни нарядились так, будто ехали не на природу, а на бал. Рядом с барышнями находились их служанки – у каждой была своя персональная Матрена.
Возле девушек стоял тощий прыщавый паренек лет семнадцати в военной форме незнакомого образца. Рядом топтался еще один, невысокий и пухлый, как пупс, со щеками, напоминающими ягодицы младенца, и в очках. Этот был одет в гражданский костюм, плотно облегающий его бесформенную фигуру. Гриша догадался, что наблюдает молодых дворян, сыночков таких же помещиков, как добрый дядя Орлов.
Каждый привез с собой свою челядь, так что крепостных на пригорке оказалось едва ли не три десятка. Все работали, все суетились, повара уже готовили закуски, откупоривали шампанское. Надзиратели держались в стороне, у машин, где играли на капоте в карты.
Гриша велел Титу ссыпать дрова у мангала, а самому скрыться с глаз долой, дабы не светиться перед господами. Сам же он попытался незаметно опрокинуть в утробу бокал шампанского, но лакей, что разливал его, уставился на Гришу страшными глазами и тоненьким голоском пригрозил:
– Надзирателей покличу.
– Я просто попробовать хотел, вдруг прокисшее, – проворчал Гриша, с омерзением глядя на верного евнуха.
Когда все было готово, господа и дамы сели за стол – трапезничать. Прислуживали им личные слуги и служанки, прочая челядь выстроилась чуть в стороне, и должна была смотреть на то, как благородные люди кушают и выпивают. Гриша, зверски проголодавшийся после трудов, был окончательно добит новостью о том, что никто из участников пикника не догадался захватить помоев для холопов. Это значило, что холопской еды нет, есть лишь еда для господ. А господской едой крепостных кормить нельзя, они ведь ею отравиться могут.
От мысли, что до завтрашнего дня придется голодать, на глазах у Гриши выступили слезы. Он слегка повернул голову, и посмотрел на Тита, что ловко затесался в ряды крепостных и почти не выделялся на их фоне со своими оригинальными штанами не по сезону.
