Делать было нечего, и Гриша невольно прислушался к разговору хозяев жизни. Понимал он не все, поскольку те говорили то по-русски, то на каком-то незнакомом Грише языке. Однако вскоре он выяснил, что овечку зовут Катрин, прыщавого офицера Николай, а пупсика Владимир. Имена уже знакомых ему подруг Танечки, блондинки и брюнетки, Гриша принципиально знать не хотел – к этим особам он питал сильные, но отнюдь не теплые чувства. Он до сих пор не мог простить им тех позорных смотрин, и страстно мечтал встретить в своем мире зеркальных двойников этих клуш. Ох, несладко бы им пришлось! Гриша бы на них отыгрался за все свои обиды и унижения.
– Скажите, Николай, – спросила Танечка, весело поглядывая на прыщавого защитника отечества, – а на войне страшно?
Прыщавый юнец приосанился, попытался расправить узкие плечи, более подобающие девушке, чем стражу земель русских, сделал героико-патриотическое лицо, и заговорил таким тоном, за который в Гришиной среде сразу били по роже, безошибочно опознавая в говоруне гнойного попирателя традиционных семейных ценностей.
– Не то, чтобы страшно, – пошел выпендриваться сопляк. – Страх присущ солдатам, холопам, людям низкого происхождения. Офицеру же бояться стыдно.
– И вы совсем не боитесь? – кокетливо спросила Катрин, хлопая своими овечьими глазками.
– Ничуть.
«Встретился бы ты мне в темной подворотне, – подумал Гриша кровожадно, – ты бы у меня не то что испугался, ты бы у меня дерьмом от страха истек!».
– Я бы боялась, – призналась блондинка. – Выстрелы, взрывы, это все так страшно.
– Офицер не должен показывать своего страха, даже если он его испытывает, – важно произнес Николай. – Только личным примером можно заставить трусливых холопов идти в бой. Они ведь подлый и трусливый народ. Если не сечь их каждый день до полусмерти, если малейшую слабину дать, то при первом же выстреле неприятеля разбегутся, как тараканы. Вот случай был на последних учениях. Поручили мне с моей ротой минное поле обезвредить. Я выстроил своих в линию, и приказываю – вперед. Ну, вроде бы идут. Тут первый подорвался, второй, и сразу оробели. Двое назад побежали, ну, я их пристрелил – так с трусами поступать и надо. Остальные стоят, и не идут. Воют, плачут, как дети, крестятся, молятся. Я сержантам говорю – ежели сию же секунду не пойдут вперед, расстрелять всех. И что же вы думаете? Только после того, как пятерых пристрелили, они вперед пошли. Трусы! И чего бояться? Всего только двадцать три человека подорвалось.
– Использовать людей для разминирования минных полей нецелесообразно и негуманно, – прорезался тонким голоском пупсик Владимир. – Существует специальная техника, зачем же людей гробить?
Прыщавый поморщился, и неприязненно глядя на пупсика, проворчал:
– Вы, сударь, избавьте меня, пожалуйста, от ваших либеральных идей. Солдаты для того и существуют, чтобы их, как вы изволили выразиться, гробить. Специальная техника больших денег стоит, а холопов на Руси много. К тому же все разговоры о прекрасном оснащении нашей армии новейшими видами вооружений сильно преувеличены. Главная сила нашей армии не в технике и не в солдатах, а в офицерах. Офицер должен уметь жертвовать своими людьми ради победы. Да и какие это люди? Животные, а не люди. Если бы вы их видели, если бы вы знали, что они творят, вы бы свои либеральные суждения сразу бы позабыли. При мне пятерых рядовых вешали за то, что они порох ели. Вообразите, разбирали патроны, ссыпали в каску порох, и ели. Ну как воевать с такими негодяями? И ладно бы их голодом морили, ладно бы недоедали они. Так ведь нет. Каждый по охапке соломы в день получал. Этого хватит, чтобы лошадь насытить, не то что человека. А им все мало, они давай патроны портить. Боеприпасы. А если вдруг война? Чем они во врага стрелять будут? Либеральными идеями? Или вот еще случай, о котором бы я в присутствии благородных барышень и упоминать бы не стал, да вы вынудили. Была у нашего полковника собачка, породы пудель. Премиленькая собачка, доложу вам, нраву самого кроткого и ласкового. Все мы очень ее любили. А уж полковник в ней души не чаял, отборной вырезкой кормил. И вдруг однажды пропала собачка. Стали искать, спрашивать – никто не видел. Сразу на солдат подозрение пало. Стали их пороть. Восьмерых насмерть засекли, девятый не выдержал, во всем сознался. Оказывается, схватили солдаты собачку, утащили к себе в яму, изнасиловали ее там и съели.
– Боже мой! – вскрикнула Катрин. Остальные девушки тоже были потрясены холопской жестокостью.
– Надеюсь, этих чудовищ жестоко наказали? – спросила прослезившаяся Танечка, которую до глубины души тронула ужасная судьба несчастной собачки.
– Всю роту перевешали, – кивнул прыщавы. – Полковник весь полк хотел вздернуть, но смилостивился. А зря. Был бы другим урок.
– Так им и надо! – с чувством произнесла добрая овечка Катрин. – Настоящие звери! Дикие и ужасные.
