Тупой холоп повернул голову и уставился на собеседника пустыми глазами.
– Тит, сбросим оковы рабства! – воззвал Гриша. – Лучше умереть вольным соколом, чем жить петухом опущенным.
Тит размашисто перекрестился и помянул божью матерь.
– Тит, свобода, это самое дорогое, что есть у человека. Это то, без чего человек не человек. Лучше прожить день свободным, чем сто лет рабом.
Тит отбил три поклона и перечислил имена ангелов, притом половину этих имен он придумал сам.
– Вот же скотина тупая! – потерял терпение Гриша. – Тит, тормоз злостный! Мне сегодня явился святой Пантелей, и приказал вместе с тобой бежать от барина на волю. Понял? Святой Пантелей приказал.
– Знамо дело, – кивнул Тит. – Раз святой повелел, Тит не прекословит. Воля святого для Тита закон.
– Фуу! – выдохнул Гриша. – Слава богу. Да, слава богу! И святому Пантелею тоже.
Побег решили не откладывать в долгий ящик, на чем особенно настаивал Тит, ибо святой Пантелей же приказал, а его надобно слушаться. Гриша приоткрыл дверь и выглянул наружу. Двор барского особняка был пуст, ряд фонарей вдоль кованой ограды хорошо освещал его. Вообще-то по инструкции надзирателям полагалось всю ночь патрулировать и территорию вокруг особняка, и, в особенности, зону, где обитали холопы, даже имелся утвержденный старшим надзирателем график обходов, но на деле этого не происходило. У барина и в мыслях не было вставать среди ночи и проверять лично, как несут вахту его подчиненные. Ему и помимо этого было чем заняться, поскольку Акулина, после смерти мужика в Герасиме, стала отличаться удивительной ненасытностью. Старшему надзирателю, суровому и вечно хмурому мужику лет пятидесяти, было глубоко до седалищного нерва, чем занимаются его подчиненные ночью. Сам он ночью пил, а как напивался, колотил до полусмерти свою наложницу из числа холопок, пятнадцатилетнюю девку, которая после месяца половой жизни с этим дядей стала хромать на обе ноги, заикаться и косить на оба глаза. Надзиратели тоже предпочитали проводить время с пользой – у них был самогон и целый гарем рабынь. В лучшем случае, дежурные совершали один-два обхода за ночь, а иногда обходились и без этого. И все же осторожность не была лишней, поскольку оставался шанс столкнуться с кем-нибудь из надзирателей чисто случайно. В этом случае, как прекрасно понимал Гриша, побег накроется медным тазом, а вместе с ним и жизнь. Даже если удастся убежать от надзирателей, те поднимут по тревоге все имение, сядут на свои вездеходы, возьмут карабины, и организуют облаву. До ближайшего укрытия – небольшого леска, бежать и бежать, а до него сплошь чистое поле. В леске тоже особо не спрячешься. В общем, лучше было не попадаться никому на глаза.
Беглецы успели сделать всего шагов пять на пути к свободе, как вдруг за их спинами прозвучал голос, полный искреннего злорадства:
– Попались!
Отчаянно сопротивляясь спазмам мочевого пузыря, Гриша обернулся, и увидел перед собой нагло ухмыляющегося шута. Мерзкий Пантелей давно уже рождал в Грише желания кровожадного толка, хотя лично ему ничего плохого он не сделал. Он вообще не контактировал ни с кем из дворовых, зато, благодаря своему специфическому статусу, пользовался определенной свободой, и не только свободой передвижения. Иной раз Пантелей прилюдно изрекал такое, за что любому другому холопу давно бы выписали билет в один конец до воспитательного сарая. Но шуту все сходило с рук. Во время трапезы он не сидел у стены, как прочие слуги, в ожидании подачки, а расхаживал вдоль стола, иногда хватая что-то прямо с тарелок и пожирая. Дворовые его недолюбливали и побаивались, даже ключник Петруха трепетал перед уродцем. Гришу, однако же, Пантелей никак не задевал, зато бросал на Матрену такие многозначительно голодные взгляды, что Грише сразу все стало ясно. И хотя ревновать Матрену к этому перекошенному недоразумению было глупо, все же определенная опасность существовала, ведь Матрена, скотина подневольная, могла отправиться в брачный сарай с тем, с кем прикажут, а не с тем, с кем сама захочет. И судя по благосклонному отношению барина к уродцу, он вполне мог удовлетворить его просьбу, и премировать его служанкой своей дочери. Не навсегда, так хотя бы на одну ночку.
Гриша и Тит застыли, как вкопанные. Пантелею достаточно было крикнуть один раз, и весь побег провалился бы, не успев начаться.
– Попались! – прошипел он повторно, пучимый счастьем. – Надзирателям вас сдам, они вас в воспитательном сарае сгноят. А мне в награду за вашу поимку барин Матрену пожалует.
В прежние времена вспыльчивый Гриша взбесился бы после этих слов, и обязательно повел бы себя глупо. Но солидный опыт работы тайным агентом научил выдержке и хладнокровию. Вместо того чтобы с диким криком броситься на Пантелея с кулаками, он посмотрел ему за спину, округлил глаза и выдохнул:
– Барин! Отец!
Пантелей торопливо обернулся, желая увидеть барина и отца, но на крыльце никого не оказалось. А в следующую секунду Гришин локоть врезался ему в затылок. Уродец рухнул, как подкошенный, не издав ни звука.
