Гриша нащупал в мешке бутылку, выдернул зубами пробку и отхлебнул. В бутылке оказалось довольно крепкое вино. Гриша не любил вина, но после диеты из помоев, отрубей и турнепса, он наслаждался этой амброзией. Закусив вино сарделькой, он наставительно сказал:
– Ты, Тит, не парься. Никакие они не святые. Ты же сам все видел. Это сатанисты какие-то, или просто извращенцы больные. Нормальные люди в церкви такое делать не станут. Всему свое место. Бухать в кабаке надо, а не в церкви. И телок драть тоже в другом месте. В лифте, например, или в подъезде, или на чердаке, или в подворотне. На хате, правда, лучше всего. А в церковь телку вести вообще дурная примета – можно венчание накаркать. Вот, съешь лучше сардельку.
– Нельзя, – отказался Тит. – То яд.
– Я же ем, и живой.
– Тебя нечистый хранит. Ты грешник великий, смутьян и бунтарь. Меня сгубил. Из-за тебя не видать мне царства небесного.
– Тит, поешь, не ломайся. Я с нечистым поговорю, он и тебя хранить будет.
Но Тит, как будто не слыша, бормотал свое:
– Замолю грехи. В Иерусалим пойду пешком, в паломничество пойду по всем святым местам.
– Опять началось, – простонал Гриша, вытаскивая из мешка завернутую в фольгу курицу. – Вериги, самобичевание, тысяча поклонов…. А ведь я тебя раскусил, Тит-простатит. Ты еще больший грешник, чем я.
– Нет! – выдохнул Тит.
– Да, – не согласился Гриша. – Это тебя гордыня одолевает, вот что. Хочешь своими православными подвигами славу себе снискать и святым великомучеником прослыть. Не грехи стремишься замаливать, но пиар дьявольский вершить. Желаешь, чтобы и твою рожу на иконе намалевали. А ведь гордыня это первый смертный грех. Бог все видит, Тит. Ты у него уже в черном списке. Меня-то он простит, я все это делаю, чтобы просто выжить, а ты, грешник матерый, о славе мечтаешь. Хочешь из себя кумира сотворить, чтобы люди на тебя молились и святым называли. Да как тебя земля-то носит? Как тебя господь еще громом не пришиб, гада такого? Удивляюсь я его зряшной доброте. Другой бы, на его месте, давно бы тебя в ад отправил, а этот терпит, все ждет, что ты образумишься. Зря ждет. Ты грешник неисправимый, и к тому же пердун страшный.
Тит катался по земле, рыдал и рвал на себе одежду и грязную бороду. Только благодаря Грише он понял, что является великим грешником. В пылу душевных мук он бился головой о дерево, и при каждом ударе его анальный клапан музыкально выпускал кишечный газ. Затем Тит схватил сухую ветку, и стал избивать себя, что следовало понимать, как самобичевание. Ветка сломалась после третьего удара.
– Тит, мазохизмом делу не поможешь, – сказал Гриша, наворачивая курочку.
– Я помолюсь! – вскричал Тит, упал на колени и стал горячо бормотать заклинания.
– Бог тебя не слушает, – заметил Гриша. – Он вообще с дураками не общается.
Обессиленный Тит воздел руки к ночному небу, скрытому кронами деревьев, и вскричал:
– Не могу жить во грехе! Руки на себя наложу.
– Самоубийство – смертный грех, – посмеиваясь, напомнил Гриша. – Так поп по ящику базарил. Сказал, что раньше самоубийц за пределами кладбищ хоронили, как лохов последних. Тебя тоже до ямы с трупами не донесут, рядом бросят.
– Что же делать? – рыдал Тит. – Как жить? Боже, пошли знак!
Гриша взял сардельку и бросил ее в Тита.
– Вот знак, – сказал он. – Бог хочет, чтобы ты заткнулся, поел и лег спать. Он тоже на боковую собирается, да твои вопли заснуть не дают.
Тит взял сардельку, обнюхал ее и спросил:
– Ежели отравлюсь господской едой и помру, будет ли это считаться самоубийством?
– Нет, не будет. Жри. Только молча. Меня уже от твоих бредней тошнит.
Тит съел сардельку, и с удивлением обнаружил, что на свете, оказывается, есть что-то вкуснее отрубей. Гриша дал Титу куриную ножку, затем угостил хлебом, а напоследок позволил глотнуть вина. Тит все поел и попил, после чего лег на землю, сложил руки на груди и приготовился умирать. Гриша развалился рядом, благоразумно положив мешок с едой под голову. После скотской жизни в имении свобода показалась опьяняюще прекрасной. Немного огорчало, что спутник у него дурак, но за время общения с крепостными Гриша смирился с мыслью, что скудоумие это типичное явление для представителей данной социальной группы.
Тит какое-то время лежал тихо, ожидая смерти, затем помолился богу, повернулся на бок и захрапел. Гриша улыбнулся, закрыл глаза и послал свое сознание обратно в родную ветвь пространственно-временного континуума.
Едва он успел поднять свое тело из гроба, как на него набросилась Ярославна.
– Ну? – прошептала она, прижавшись к Грише так тесно, что парень всерьез забеспокоился, как бы дело не обернулось алиментами.
– Все пучком, – заверил ее Гриша. – Сегодня из имения сбежали.
– Сбежали?
– Да. Я Тита с собой прихватил. Надежный мужик. И полезный. На него все мухи слетаются, а меня не беспокоят.
– И где вы сейчас?
– Хрен его знает. В каком-то лесу. Церковь обокрали, и в зарослях спрятались. Кстати, там такие попы интересные, такие веселые и затейливые. Если бы в наших церквях такое же творилось, я бы каждый день туда молиться ходил….
