– Ничего страшного. Поболит-поболит, почернеет и отвалится. Я бы сказал – до свадьбы заживет, но в твоем случае лучше рубить чистую правду, потому что свадьба тебе все равно не светит. Разве что с забором согрешишь или со скворечником. Все, хватит притворяться. Я же знаю, что тебе не больно.
Едва Тит, превозмогая боль, разогнулся, как Гриша провел еще более мощный удар в то же место.
– Ох! Ох! Святые заступники! – закудахтал Тит, падая на землю. – Ох, света белого не вижу!
– Да ладно! – не поверил Гриша. – Я ведь легонько. Почти не коснулся. Ну, ты и неженка, Тит. Вставай, а то люди подумают, что я тебя действительно бью.
– Ох, святой старец Маврикий! Страстотерпец Потап!
– Ты всех своих друзей перечислил? Нечего меня ими пугать. Я тоже могу несколько имен назвать, да таких, что тебе страшно станет. У меня тоже есть крутые кореша. Еще неизвестно, чья бригада круче.
Тит кое-как воздвиг себя на ноги, Гриша, только того и ждавший, нанес третий удар в проверенную область.
– Господь вседержитель! – истошно, на весь карьер, заорал Тит. – Пресвятая Агафья! Ум мешается! Запамятовал молитву от хвори телесной.
– У кошки боли, у собачки боли, – подсказал Гриша. – У Тита боли-боли, почерней, загноись и отвались. Тит, кончай притворяться, на нас уже люди смотрят. Хочешь, чтобы обо мне слухи пошли? Будь ты мужиком! Подумаешь, его ткнули легонько, а он уже по земле катается и плачет. Как девчонка. То есть еще хуже, потому что девчонок еще как тыкают, и ничего, живые, многим даже нравится. Почти всем, кроме Ярославны. Вот же неприступная баба! Не дай бог с такой на необитаемом острове оказаться.
Гриша до самого вечера тренировался на Тите, отрабатывая подлый колющий удар. Вечером всем бойцам выдали ужин – каждому по горсти картофельной кожуры и разрешили попить воды из лужи. Водой Гриша с Титом поделился, а вот картофельную кожуру зажал. Вместо этого разрешил Титу сорвать пучок сухой травы возле уборной и тем утолить голод.
Ночью состоялся очередной бой. Гриша побаивался, что его поставят с Тарасом или Лютым Макаром, но, на счастье, выпало драться с очередным новичком. Новичок оказался еще тупее Тита, и когда Гриша сказал ему, что видит на небе лик преподобного Никодима, наивный дурень плюхнулся на колени и пошел отбивать поклоны. Грише осталось только подойти к нему и разбить голову деревянным членом.
Увенчанный лаврами победителя, Гриша получил приз – кусок черствого хлеба с легким налетом зеленой плесени, придающим приевшемуся блюду экзотическую пикантность. Плесень Гриша аккуратно соскреб ногтем и отдал ее Титу – известному гурману. Хлеб, рискуя переломать зубы, потребил сам. Гриша решил питаться всем, что только дают, потому что для побега требовались силы. Титу тоже предстоял побег, но эта тупиковая ветвь развития бабуина могла успешно кормиться дикорастущими травами и собственными соплями.
Следующий день, как и предыдущий, был посвящен активным тренировкам на свежем воздухе. Гриша лениво бил Тита дубовым членом, когда к нему подошел его покровитель из надзирателей.
– Радуйся, – сказал он Грише. – Сегодня у тебя бой с Макаром. Победишь, получишь в награду миску прокисших щей.
– Всю жизнь об этом мечтал, – кисло ответил Гриша.
Радоваться поводов не было. Он видел Макара в деле, и знал, что тот недаром носит прозвище Лютый. Если Тарас был суровый профессиональный убийца, убивающий так же бездумно и хладнокровно, как в прошлой жизни обрабатывал барские поля, то Макар на арене превращался в настоящего берсеркера, притом без всяких мухоморов. Гриша видел бой с его участием, и у него кровь застыла в жилах от одного только крика Макара. Он орал так громко и страшно, что его противники роняли от ужаса оружие и падали на колени. Если Тарас ограничивался тем, что просто и быстро убивал своих жертв, то Макар их терзал. Он ломал им руки и ноги, иногда грыз зубами, вырывая клоки окровавленного мяса из еще живого тела. Из бесед надзирателей Гриша узнал, что в одном из боев Макар отгрыз сопернику мошонку. Это был настоящий садист милостью божьей, вдвойне страшный своей темнотой и тупостью. Перед каждым боем, прежде чем начать рвать живого человека на куски, Макар набожно крестился и читал молитву. Эта набожность, и то, что следовало затем, так не вязались друг с другом, что добавляли облику Макара еще больше зловещих тонов. К тому же Макар был единственным, кто выжил после боя с Тарасом, хотя и лишился в том бою глаза, половины бороды и покрылся жуткими шрамами. Обычно проигравших гладиаторов бросали в яму к псам, но Макара пощадили, оценив ту ярость, с какой он вновь и вновь бросался на более сильного и опытного противника. С той поры Макар набрался сил и опыта, отъелся, окреп, и теперь уже трудно было сказать, кто победит в схватке, он или Тарас. Надзиратели постоянно спорили об этом, но чемпиона с первым претендентом на этот титул не стравливали – не хотели лишаться одного из них.
