Чтобы не уснуть, Гриша заставил Тита беседовать с собой, и в процессе разговора вновь и вновь поражался тупости ароматного холопа. Об окружающем мире Тит не знал практически ничего. Он заявлял, что звезды, это серебряные гвоздики, вбитые в небесную твердь, за которой сокрыты некие хляби. Когда Гриша спросил, какой формы Земля, мозг собеседника просто не смог понять суть вопроса. Тит ничего не знал о том, насколько велик мир, как много в нем всякого разного. Мир он представлял себе в виде очень большого имения, где все устроено так же, как и на его малой родине. Когда же Гриша попытался просветить Тита, стал рассказывать ему о стриптизе, о дискотеках, о крутых тачках, о пиве, собеседник моментально потерял интерес к разговору. Его вообще мало что интересовало. Для Тита окружающий мир был лишь стартовой площадкой на пути в вечность. Тит свято верил в ждущий его рай, где много комбикорма и не надо работать, а ко всему земному относился равнодушно и даже презрительно. Ведь настоящая вечная жизнь начнется там, за порогом смерти, а здесь просто краткий миг боли и страдания. Господь постановил женщинам рожать детей в муках, так и душа, рождаясь из бренного тела, страдает и мучается, пока не вырвется из оков плоти и не обретет полную свободу. Для Тита его жизнь была чем-то временным и малоинтересным, чем-то таким, что нужно просто перетерпеть, стиснув зубы и ягодицы. Да, его били, морили голодом, изнуряли бессмысленным трудом, унижали, но что значили эти временные неудобства на фоне ожидающей его вечности в раю? К тому же у Тита имелось оправдание всех зверств и ужасов, которые он наблюдал вокруг себя. Все это он считал божьей волей, супротив которой способны идти только грешники и нехристи. Забили холопа оглоблей до смерти – грешен был, бог наказал. Уморили голодом – аналогичная причина. Господа бездельничают и жируют, а холопы пашут и тощают – божья воля. Всякая власть от бога, барская, соответственно, тоже. Кому хорошо и сыто живется, тот великий праведник с претензией на святость, кто живет плохо, тот грешник и сам все это заслужил: мало молился, плохо трудился, не пропускал ни одной кормежки, чем вводил барина в убыток.
Слушая все это, Гриша наконец-то начал понимать, какую огромную роль играет религия в жизни Тита и ему подобных. Ведь не будь бога и промысла божьего, не будь рая с огромными кучами комбикорма, как бы Тит жил? Ведь если вытравить из его жизни весь религиозный дурман, останется одна большая куча дерьма, зловонного и безнадежного. Тит просто не допускал мысли, что эта вот жизнь и есть все, что ему отпущено, и никакой второй серии в виде рая не будет. Как бы он смог вынести мысль, что единственное отпущенное ему время в этой вселенной он потратил на перевозку навоза и пожирание помоев?
– Да уж, ребята, – пробормотал Гриша, краем уха слушая бредни Тита, – мощный вас ждет облом после смерти.
Решив поднять себе настроение, Гриша стал рассказывать Титу свою версию загробной жизни. В Гришиной версии на небе все было организовано так же, как на земле, и холоп, умирая, оставался холопом. Господ там называли ангелами, а надзирателей святыми угодниками. Рай являл собой одно огромное имение, где души холопов пахали день и ночь, за что щедро получали тумаки и курсы лечебного голодания.
– А комбикорм? – с надеждой спросил Тит. – А турнепс? Люд глаголет, в раю всего вдоволь и работать не надо.
– Обманули тебя, – покачал головой Гриша. – Налгали грязно, да прямо в ясны очи! В раю все пашут, как проклятые, а кушают одни помои. То ли дело в аду. Вот там хорошо.
Гриша стал описывать ад, как самое прекрасное место, какое только возможно представить. В аду было все, к чему рвалось Гришино сердце: крутые тачки, классные безотказные телки, пивные реки и шашлычные берега. В аду никто не работал, там даже на законодательном уровне это воспрещалось. Если кого-то заставали за физическим трудом, то моментально высылали в рай. Все работы в аду выполняли мигранты из рая: они подметали улицы, строили новые кабаки и бордели, трудились официантами, уборщиками, драили сортиры. Праведные целомудренные девы пытались торговать собой, но успеха не имели, поскольку пожизненная девственность это, чаще всего, не результат высоких моральных черт, но страхолюдной внешности.
– Тит, представляешь, каждому грешнику в аду, как он только туда попадает, сразу дают крутую тачку, мешок денег и сочную грешницу. А в раю тебе сразу дают по морде, вручают лопату и заставляют перекапывать небеса. Так где же лучше?
Говоря все это, Гриша одним глазом следил за охранником на ближайшей вышке. Тот уже раз десять надолго припадал к большой фляжке, и по логике вещей вскоре ему придется слить топливо. Гриша точно знал, что с этой целью надзиратели спускаются на землю, так что оставалось только выждать нужный момент.
– Лучше всего в раю, – сказал Тит, но железной уверенности в его голосе не было.
