– Кара божья настигла! – выпалил Капитон, и опять гавкнул. – Лежу на траве, а сон нейдет. И такая тяжесть на душу мою грешную навалилась. И мысли все такие страшные: о дьяволе, о пекле адском, о страшном суде. К утру вовсе измаялся, жизнь не мила стала. Уж и сам понять не мог, как лукавый меня надоумил любимого барина бросить и от него сбежать. Поднялся я, перекрестился, да и пошел обратно в имение. Меня к тому времени еще и не хватились, надзиратели все пьяные лежали, и я, как был, так прямо к дому господскому и пошел. А там, смотрю, барин на крылечке стоит. Встал, кормилец, спозаранку, стоит грустный. У меня в тот миг сердце так и сжалось. Что же это я наделал? – думаю. Ведь из-за меня, грешника, барин и сон, и радость утратил. Подбежал я к нему, бросился в ноги, рыдаю, стопы его лобзаю, каюсь. Осознал я грех свой, да то ли уж говорил нескладно, то ли господь мне разум смутил, но барин меня совсем не понял. Испугался он, крик поднял, стал надзирателей кликать. Те набежали, схватили меня, свели в воспитательный сарай.
– Не верю сему! – решительно мотнул головой Тит. – Чтобы барин холопа кающегося не простил и не приласкал…. Не верю! Да добрее и милосерднее барина нет на свете человека.
– Сам бы не поверил, коли кто рассказал, – согласился Капитон, – да только вот те крест, не вру. Уж верно на то божья воля была, чтобы барин меня не понял.
– Это так, – кивнул Тит. – Токмо происками божьим не снискал ты сиюминутного прощения, ибо грех твой тяжек. Каждому холопу за всякий грех воздастся сторицей – так молвил святой старец Маврикий. Господа же безгрешны вовсе, и божьему суду не подлежат.
– Тяжек, тяжек мой грех, – согласно кивал Капитон. – То осознаю и искупление принимаю с величайшим смирением. Искупление же греха своего начал я в воспитательном сарае, где много претерпел. Самой же тяжкой карой было помещение в зад восемнадцати веников….
В этот момент проникновенную исповедь холопа нарушил истерический смех Гриши.
– Почто смеешься? – укоризненно спросил Тит.
– Представил себе эту икебану, торчащую из задницы, – признался Гриша, всхлипывая от восторга. – Капитон, не обижайся. Продолжай.
– Далее же, за грехи мои тяжкие, возжелали меня надзиратели смертным боем бить, но тут у барина любимый песий холоп опочил. Меня вместо него на цепь посадили, за что весьма благодарен, ибо имею возможность и далее верой и правдой барину служить, свой грех тяжкий искупая.
– Что такое песий холоп? – спросил Гриша. – У нас в имении таких не было.
– Это холоп, который песью службу несет.
– В каком смысле?
– Бывает человек, бывает пес, – стал сбивчиво объяснять Капитон, – а бывает что человек, но как пес. Гав! Песий холоп живет в конуре, ходит на четвереньках, говорить ему нельзя, только гавкать. Полагается на чужих людей лаять сердито, а коли барин подойдет, падать на спину и хвостом вилять.
Гриша хотел спросить, чем Капитон виляет вместо хвоста, но затем решил поберечь себя – у него и после первого приступа смеха заболел живот.
– И давно ты собакой работаешь? – спросил Гриша.
– Третий год пошел. Гав! Даст бог, еще столько же отслужу.
– Это типа пожизненно?
– До той поры, пока не околею, – согласился Капитон. – Тогда нового сыщут, а меня на заслуженный отдых.
– Да уж! И как она, жизнь собачья?
– Сперва тяжко было. Иной раз, по привычке, на ноги вставал, речи молвил…. Восемь раз в воспитательный сарай водили, разъясняли. А теперь ничего, слава богу. На ногах уже ходить разучился, до вас больше года ни с кем не молвил, а все ж еще горазд. Худо это. Надобно совсем отучаться. Вот только кости грызть мука – уж зубы не те.
Капитон продемонстрировал редкий гнилой оскал, на котором любой стоматолог смог бы сделать себе целое состояние, затем вдруг задрал ногу и стал деловито чесать себе пяткой за ухом.
– Но вообще грех жаловаться, – сказал он. – Доля завидная. Гав! Вот только барский сынок, шалунишка, балует. Прошлого дня из пищали духовой по мне стрелял. А на той неделе заставлял за палочкой бегать.
– Да, не жизнь, а сказка, – подытожил Гриша. – Только и остается, что позавидовать. Слушай, Капитон, ты не возражаешь, если мы тут у тебя немного посидим? До ночи.
– Гостюйте, – позволил холоп. – Мне не судьба остров Буян узреть, так, может быть, хоть вы дойдете. Вы не голодные? У меня за будкой кость зарыта.
– Спасибо, сыты, – вежливо отказался Гриша.
– И слава богу. Гав! Тогда расскажите, чем в вашем имении секут?
– Сейчас поведаю, – оживился Тит. – Во-первых, секут у нас плетью кожаной, иногда насухо, иногда в соленой воде вымачивают. Во-вторых, важно секут черенком от лопаты. В-третьих, секут иной раз оглоблей….
– Ну, оглоблей и у нас секут, – сказал Капитон. – Меня трижды оглоблей секли.
– А секли ли тебя мешком с кирпичами? – спросил Тит.
– Нет, не было такого.
– Вот она где порка-то! – с чувством собственного превосходства произнес Тит. – Оглобля-то что, ее и десять ударов стерпишь. А уж как мешок с кирпичами тебя приголубит, с единого раза света белого невзвидишь.
– Меня однажды били поленом по голове, – похвастался Капитон. – Важно били. Гав! Ум на месяц помешался.
