Тут, прервав мудрую речь Килогерцена, в гостиную на четвереньках вполз подбитый Тит, и слезным голосом доложил, что кучер господина Килогерцена помял случайно бампер его автомобиля, когда совершал разворот во дворе.
– Бампер помял? – вскричал Килогерцен в гневе. – Мерзавец! Запороть скотину на конюшне!
Помещик Орлов кивнул одному из своих верных головорезов, и тот отправился за коллегами. Вскоре с улицы сквозь распахнутые окна стал нестись дикий крик кучера, да пронзительный свист плети.
– Господи! – орал кучер. – Барин! Смилуйся!
– Только так с ними и надо, – проворчал Злолюбов. – Ничего не понимают, кроме плетки. Чуть один день не выпорешь, так жди беды. Вот у меня в имении людей дважды в день секут, всех поголовно, утром и вечером. Вам тоже советую такой порядок завести. Очень способствует. Потому что нельзя иначе. Вот у меня знакомый один, граф Белошевский, так тот своих крепостных так разбаловал, что уму непостижимо. Раз в месяц дает им выходной на целых три часа, порку на конюшне отменил, теперь только в амбаре секут, все плетки повелел сжечь, оставить только березовые палки. А как он их кормит! Холопское оливье не только на обрезание господние дает, но и на пасху, и на рождество, а на свой день рождения выкатывает бочку прокисших яблок, какие уже свиньям давать нельзя, чтобы не заболели. И каков же результат? А таков, что крепостные совсем распоясались. Последний раз был у него в гостях, вышел из экипажа, и вижу, идет холоп без руки. Я его останавливаю с правой в челюсть, и спрашиваю:
– Православный, что с рукой?
А он отвечает:
– Посмел из свинской еды корку хлеба взять и съесть.
Представляете? И за это возмутительное своеволие он отделался всего лишь отрубленной рукой!
– За такое шкуру содрать мало, – проворчал граф Пустой, который чрезвычайно любил животных, в том числе и свиней, и очень злился, если кто-то из крепостных пытался объесть их. – Ведь свинья – животное подневольное. Что ей дали, тем и сыта. А крепостной много источников добычи пропитания имеет. На одних лопухах да на подорожнике жить может, так еще и комбикорм получает, и турнепс, и чистки картофельные. Обожраться можно таким изобилием. А им все мало, утробам бездонным! Еще и свиней норовят объесть.
– Так и я о том же, господа, – воскликнул Злолюбов. – Ну нельзя с крепостными по-людски. Нельзя! Да и как можно с ними по-людски, ежели они не люди?
– Я своих, которые пытаются еду воровать, собаками травлю, – похвастался Пургенев.
– Поделом им, – одобрил Килогерцен.
Тут со двора зашел в гостиную один из садистов барина, и спросил, запарывать ли кучера насмерть, или хватит с него содранной со спины кожи.
– Насмерть! – рявкнул Килогерцен. – И пускай помучается. Соли ему на спину насыпьте.
– Уж насыпали, барин, – с улыбкой сообщил садист, как бы намекая гостю, что тот разговаривает не с дилетантом, а с суровым знатоком своего дела.
Килогерцен был так удивлен смекалистостью садистов хозяина, что даже вытащил бумажник и дал головорезу червонец. Тот поклонился в пояс, нижайше поблагодарил, и поинтересовался, не угодно ли гостю дорогому, чтобы его кучеру в задний проход раскаленную кочергу поместили.
– Давайте! Помещайте! – закричал Килогерцен. – Лучше даже две.
– А еще можно, ежели угодно, уд тисками зажать, – предложил садист, и получил за смекалку еще червонец.
– Уд в тиски, кочергу в жопу! – подытожил Килогерцен. – И пускай страдает, изувер!
Вскоре вопли истязаемого плетью кучера сменились нечеловеческим ревом. Кучер орал так, будто ему уд в тисках зажали, а потом еще кочергу раскаленную в зад поместили. То есть, орал так, как и следовало орать в его незавидном положении. Господа, слушая его вопли, наслаждались воцаряющейся справедливостью. Холоп получил по заслугам.
И вновь разговор пошел о тяжелой доле народной, и о том, что доколе, и о том, что мочи нету, и о том, что пора уже все менять. После третьей бутылки коньяка зазвучали разговоры, откровенно попахивающие крамолой. На пьяную голову, когда притупляется чувство страха и очко перестает звонко играть от одной мысли о неизбежной каре за отступление от политики подхалимажа и жополизания, какой русский не любит встать в оппозицию и поругать темную силу с названьем кратким – власть?
Первым открыл вечер оппозиционных бесед граф Пустой – известный на всю страну либерал, не боящийся высказывать свое мнение в глаза любому чиновнику даже самого высокого ранга.
– Не может так дальше продолжаться, – громко и смело произнес мятежный граф. – Над нашей страной смеется весь цивилизованный мир. В Европу стало страшно ездить. Не поверите, но недавно одного русского дипломата в Париже закидали тухлыми яйцами. Да что там какой-то дипломат. Я сам, пребывая последний раз в Лондоне, подвергся острой критике со стороны неких людей, называющих себя активистами народного движения по борьбе за права сексуальных меньшинств. Всю Европу беспокоит один вопрос: когда же в Российской империи разрешат однополые браки.
