– Несказанно! Прежде, в годы юности и наивности, я тоже был одержим ошибочным мнением, что с крепостным людом можно обходиться если не лаской, то, по крайней мере, силой разумных доводов. Я полагал, что как люди, имеющие все же не животный, а больше человеческий разум, они смогут все понять, если говорить с ними обычным языком, не прибегая к иным методам внушения. Как же я заблуждался! Поверьте, господа, стоит только начать относиться к крепостным как к людям, и они моментально демонстрируют свою истинную суть. Не поротый три дня холоп из покорного и безмолвного животного превращается в свирепого наглеца и хама. Я был потрясен до глубины души тем, как ответили мне мои крепостные на мое к ним человеческое отношение. Через неделю после того, как я запретил применять к ним физические наказания, они грубили уже не только надзирателям, но и мне. Я все же не терял надежды, но последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, стал кошмарный случай. Один из холопов, глядя вслед моей молодой супруге, благовоспитанной девушке, особе возвышенной и романтической, громко сказал невозможную грубость. Хотите знать, что этот скот сказал? Я заранее приношу всем извинения, поскольку подобные слова не могут не оскорбить слуха благородного человека, но сказал он следующее: «Хороша жопа. Отодрать бы важно!». Представляете, каково было услышать такое моей супруге, которой на тот момент было всего-то девятнадцать лет?
– Немыслимо! – выдохнул переполняемый праведным гневом граф Пустой.
– Я не могу даже представить себе этого, – произнес Пургенев. – В голове не укладывается, на что способны эти скоты.
– Да, скоты, – кивнул Белошевский. – Этот случай окончательно открыл мне глаза на истину. Я понял, что все бесконечные физические наказания являются для крепостных великим благом, ибо заставляют этих двуногих животных поддерживать человеческий облик. Холоп похож на человека лишь до тех пор, пока его бьют. Но стоит перестать бить его, и через пару недель перед вами будет свирепое лютое животное, одержимое животными желаниями и напрочь лишенное какой-либо морали.
На эти слова все господа согласно кивнули, как на истину бесспорную, после чего доложили, что ужин подан, и все отправились откушать, что бог послал.
Высокие гости улеглись спать только за полночь – увлеклись интересной беседой. Гриша, убаюкав барина, и выслушав от стервы Акулины нотацию касательно недостаточно добросовестной чистки унитаза (после оскопления Герасима барская фаворитка стала злая и раздражительная), усталый, сердитый и голодный поплелся в свои покои. Надежда Гриши на то, что в своем разговоре гости упомянут жезл Перуна не оправдалась. Вместо этого говорили о какой-то ерунде, и от хора их голосов у Гриши заболела голова. Заглянув в господскую уборную, Гриша застал там своего первого и единственного заместителя за работой. Тит стоял перед унитазом на коленях и нашептывал ему всякие нежности. Затем, наговорив комплиментов, он весьма эротично прошелся языком по стульчаку, слизывая засохшие желтые пятна.
– Важно! – прошептал он, и причмокнул губами.
Гришу передернуло от омерзения, и он, не отвлекая Тита от работы, тихонько покинул кабинет зама.
Все еще находясь под впечатлением от увиденного, Гриша повернул в коридор и неожиданно столкнулся с Матреной.
– Ой! – тихо вскрикнула служанка.
– Блин! – проворчал Гриша, потирая подбородок, в который Матрена въехала лбом. – Ты что тут крадешься? Стащила что-нибудь?
