– Всю нельзя, заметит, – робко улыбаясь, пояснила Матрена. На Гришу она смотрела с безграничным доверием и восхищением, так что ему даже стало неловко. Гриша всю жизнь старался поддерживать репутацию крутого перца, то есть циничного бессовестного маргинала, идущего строго против ветра общественной морали. Он всегда полагал, что покорять женщин можно двумя путями: деньгами или экстравагантными поступками. Денег у Гриши не было, и ничто не указывало на то, что они когда-либо появятся, так что оставались экстравагантные поступки. В понимании Гриши это были поступки, которые все как один попадали под статью о хулиганстве. Покоряя девушку, он мог на ее глазах помочиться на витрину магазина, отвесить леща старушке, заорать на весь автобус матом, плюнуть на спину прохожему. Его подружек неизменно восхищали подобные подвиги. Гриша слыл плохим парнем, и это было круто. Одна девушка отдалась ему в первом же пропахшем мочой подъезде после того, как он, проходя вместе с ней мимо безногого нищего, сидящего у стены на тротуаре, пнул ногой его коробку с медяками. Монеты со звоном разлетелись во все стороны, нищий в отчаянии закричал, Гриша разразился восторженным хохотом, дама тоже была в полном восторге. Но никогда прежде Гриша не вызывал восторга у девушек совершением хороших поступков. Это было до того необычно, что Грише стало стыдно. Он остро чувствовал, что предал святые идеалы крутых перцев, потому что должен был поступить иначе – немедленно потребовать у Матрены интимной близости, и требовать после этого каждую ночь, грозясь рассказать о ее преступлении надзирателям. Именно так должен был поступить человек, отвешивающий подзатыльники старушкам и издающий в переполненном автобусе ослиный рев, плавно переходящий в прочувствованный монолог Гамлета, уронившего на ногу кирпич.
– Надо было конфеты украсть, а вместо них камней насыпать, – тут же блеснул изобретательностью Гриша. – Чтобы твоя барыня себе все зубы переломала. И подружки ее тоже.
Это смелое предложение шокировало Матрену. Хоть она и стояла по своему развитию намного выше не включенных в состав дворни крепостных, все же и ей мозги промыли основательно. Как и все холопы, Матрена была жутко набожной, считала себя православной, и побаивалась божьей кары за грехи. А одна только мысль о покушении на господскую жизнь или здоровье преподносилась святыми старцами как самый тягчайший грех. Вообще список заповедей, как выяснил Гриша, в этой реальности заметно отредактировали. Вместо знакомого – не убий, не укради, не прелюбодействуй – звучало следующее:
Десять заповедей холопа.
Не замысли худого супротив барина.
Не противься воле барской.
Почитай барина своего.
Не возжелай добра барского.
Возлюби барина.
Не сотвори себе кумира кроме барина.
Не прелюбодействуй без барского дозволения.
Будь послушен барину.
Если иной холоп искушает тебя – сдай его надзирателям.
Ешь мало и редко.
Понятно, что Матрена, с рождения воспитанная на подобных заветах, пришла в ужас от одной мысли, чтобы сделать госпоже что-то плохое. Она и конфеты-то воровала помирая от страха, притом боялась не только господ и надзирателей, но и гнева божьего. Так что всякий раз после преступления долго замаливала свой грех, часами стоял перед иконостасом на коленях.
– Что ты! – прошептала она, глядя на Гришу полными страха глазами. – Не говори такое! Господь все слышит.
– Я очень тихо, – зашептал Гриша. – Шепотом можно.
– Если шепотом, то он тоже слышит, – возразила Матрена, но уже без былой уверенности.
– Не услышит, – покачал головой Гриша. – Так святой старец Маврикий сказал.
Авторитет святого старца Маврикия был среди крепостных непререкаем. Доверчивая Матрена тут же поверила Грише (то есть не ему, а святому старцу, чьи слова собеседник просто до нее донес), и тоже перешла на шепот. Стоило неизбежной божьей каре перестать довлеть над ней, как Матрена из набожной святоши стремительно превратилась в отъявленную смутьянку.
– Я госпожу не очень люблю, – шепотом покаялась Матрена с виноватым видом, но глазки у нее как-то странно засверкали. – Святые старцы учат господ больше жизни любить, а я так не могу. Вчера я госпожу случайно булавкой уколола, а она меня за это подсвечником по голове ударила. Вот сюда.
Матрена показала место на голове, куда пришелся удар подсвечника, и Гриша нащупал под волосами солидную шишку.
– Вот сука! – не сдержался Гриша.
Матрена и подумать не могла, что холоп может отнестись такими словами по адресу господ, поэтому решила, что это ее Гриша так нежно обласкал.
– Честное слово – я не специально ее уколола, – быстро зашептала она. – Богом клянусь. Да разве бы я посмела….
– Да успокойся, так ей и надо, – поторопился унять это бормотание Гриша. – Жаль булавка была маленькая. Маленькая ведь была?
– Да, совсем маленькая.
– А надо было метровую, да ржавую, и прямо ей в жопу без предупреждения загнать.
Глаза Матрены полезли на лоб.
– Барыне загнать? – простонала она. – Да разве так можно?
– Я бы ее вообще на конюшне высек за то, что она тебя подсвечником стукнула, – грозно сообщил Гриша.
