Матрена была в ночной рубашке до колена с Танечкиного плеча. Из всех крепостных, не считая, разумеется, Акулины, Матрена больше остальных напоминала человека разумного, а не скотину грязную. Танечка баловала свою служанку. Ей доставались все старые наряды госпожи, питалась она превосходно (в то время как барин во время обеда жаловал Грише обглоданную куриную кость да кусочек хлеба, Танечка одаривала свою служанку полноценной порцией), и что самое главное – мылась каждый день. Через кованую ограду усадьбы Гриша, в часы праздности, наблюдал за женской территорией, и местные самки не вызывали у него никаких чувств, кроме отвращения. Мало того, что толстый слой грязи и бесформенная одежда скрывали все половые признаки, так баб еще и брили наголо, дабы не улучшать демографическую ситуацию среди вшей. Матрена была совсем другая. С двенадцати лет ее определили в прачки, где приучили к чистоплотности, затем она попала в услужение к Акулине, а от нее перешла в распоряжение к Танечке. У Матрены были длинные и густые каштановые волосы, большие черные глаза, маленький, слегка вздернутый кверху носик и пухлые губки. Она была худенькая и невысокая (на иное телосложение при холопской жизни рассчитывать не приходилось). Служа Акулине, Матрена не шиковала. Барская фаворитка часто наказывала ее, то есть била и морила голодом, зато попав к Танечке, девушка быстро порозовела, заимела румянец на щеках, даже как будто немного поправилась, так что ночная рубашка вполне отчетливо вырисовывала контуры очень аппетитной фигуры. Гриша, находясь в мрачном расположении духа, хотел обругать Матрену и пойти своей дорогой, но заглянув одним глазом в ее большие испуганные глаза, а вторым в глубокий вырез ночнушки, передумал.
– Я ничего не стащила, – прошептала Матрена, но глазки у нее забегали. – Я просто так, по нужде иду….
Гриша заметил, что девушка держит одну руку за спиной, и усмехнулся.
– А там что? – спросил он.
– Ничего, – испуганно прошептала Матрена, и как будто захотела попятиться, но не посмела. Гриша добродушно улыбнулся.
– Да ладно, не трясись. Я же не надзиратель и не барин. Не сдам. Покажи.
Матрена обреченно уронила голову, как человек, сознающийся в страшном преступлении, и вывела руку из-за спины. Там оказался небольшой бумажный пакет.
– А что внутри? – спросил Гриша.
Матрена развернула пакет, и Гриша увидел в нем штук пять круглых шоколадных конфет. Это были конфеты из покоев Танечки. Там, в покоях, стояла огромная ваза, доверху набитая всевозможным шоколадным ассортиментом. Сама Танечка на эти конфеты уже глядеть не могла – зажралась. Вероятно, она баловала сладеньким свою служанку, но явно не в этот раз. Конфеты были ворованными – Гриша это сразу понял.
Такой счастливый случай выпадал не каждый день. Гриша прекрасно понимал, что теперь Матрена в его власти, и сделает все, лишь бы он не сдал ее господам. Потому что за воровство ее ждало не просто увольнение с должности служанки и возвращение в зоопарк, ее ждала смерть. Притом смерть была бы лишь кульминацией всего того, что ей довелось бы испытать. Будучи в услужении у господ Матрена имела иммунитет от посягательств на ее женские прелести со стоны надзирателей, а те еще как пускали на нее слюни. Так что первое, что ее ожидало, это групповое изнасилование. Затем, когда каждый надзиратель натешился бы с ней досыта, последовали бы пытки. Засранца Яшку до сих пор терзали в сарае возмездия, Матрена оказалась бы там же и ощутила бы то же самое. Ну а потом, через две-три недели зверских пыток, выволокли бы во двор, привязали бы к бамперу автомобиля, и прокатили бы вокруг имения.
Гриша все еще не верил своему счастью, и напряженно решал, какую сексуальную фантазию он воплотит в жизнь первой, как Матрена вдруг уронила пакет с конфетами, сползла по стене на пол и тихо заплакала, закрыв лицо ладонями. Глядя на нее, Гриша ощутил несвойственное ему прежде чувство жалости. Он присел рядом на корточки, тронул Матрену за руку и сказал:
– Не реви. Я никому не скажу.
Матрена отняла руки от заплаканного лица и посмотрела на Гришу с безграничным удивлением.
– Не скажешь? – недоверчиво прошептала она.
– Нет, – подтвердил Гриша.
– Почему?
Ее удивление было Грише понятно. Никакой солидарности между холопами не существовало, и никому бы из них не пришло в голову покрывать другого. К тому же стукачество неизменно поощрялось – холоп, сдавший другого холопа, совершившего что-то греховное, обязательно получал большую тарелку вкуснейших отрубей.
– Нормальные пацаны не стучат, – как умел, объяснил свои мотивы Гриша. – У барыни твоей конфет хоть жопой ешь. От нее не убудет. Если бы ты всю вазу сперла, я бы только порадовался.
