Бедная Матрена не знала, что и делать. С одной стороны в ее голове крепко засели заветы святых старцев, и приказывали ей немедленно бежать к господам или к надзирателям, и сдать Гришку смутьяна. Но в то же время Гришины слова, такие греховные и бунтарские, находили отклик в ее душе. Матрена вдруг поняла, что ей самой всегда хотелось высечь на конюшне капризную Танечку, а еще больше вылезшую из грязи в фаворитки Акулину, вот только эти свои греховные желания она всегда прятала так глубоко, что сама их почти не замечала. К тому же Матрена вдруг ощутила непонятную радость от мысли, что она кому-то до такой степени небезразлична, что он готов, мстя за ее обиды, пойти и против господ и против господа. Это было очень приятно. Выросшая, как и все крепостные, без родителей и не знавшая их ласки, сроду не видящая ни от кого ничего хорошего, Матрена готова была потянуться к любому, кто отнесется к ней по-человечески.
– Я вообще как сюда попал, так не перестаю ох… как сильно удивляться, как вы, блин, можете так жить и все терпеть, – сказал Гриша, и не особо удивился, когда Матрена поняла его слова неправильно.
– Да, господам служить тяжко, – согласилась она, испустив печальный вздох. – Но там, снаружи, там хуже. Когда я маленькой была, меня каждый день били, а как в господский дом перебралась, то почти не бьют.
– Подсвечником по башке не считается? – мрачно спросил Гриша.
– Это еще повезло, барыня добрая, – вздохнула Матрена. – Другая за такое засечь бы велела.
Гриша покачал головой, слушая эти речи, полные какого-то мазохистского смирения. Даже не верилось, что можно так зомбировать людей без использования новейших психотропных препаратов, ограничиваясь лишь бредятиной святых старцев и каждодневными побоями.
– Слушай, ты куда конфеты-то несла? – сменил тему Гриша. – Хотела укромное место найти, и слопать?
– Я не для себя их взяла, – строго посмотрев на Гришу, сказала Матрена.
– А для кого?
– Для моих подруг. Прачек.
– Ага! Любят сладкое, чертовки, – понимающе кивнул Гриша. – У меня тоже для них кое-что есть. Шоколадный батончик с пикантной начинкой.
– Они не для себя, – стала объяснять Матрена, хотя по ней было видно, что пускаться во все эти объяснения ей совсем не хочется. – Это для Герасима. Точнее для Муму. Она конфетки любит.
– Вот это да! – простонал Гриша. – Так этот снежный человек мало того что весь женский пол тут драл эгоистично, так еще и плату за это брал. А ты к нему ходила?
Матрена испуганно выпучила глаза и попятилась.
– К кому? – прошептала она.
– К глухонемому тормозу.
– Нет, я не ходила. Прачки ходят. А Муму конфеты любит….
Матрена совсем запуталась в своих объяснениях – чувствовалось, что своей головой она думать не привыкла, и ей это давалось с большим трудом. Обычно от нее требовалось просто тупо исполнять приказы.
– Муму сдохла, Герасиму яйца отрезали, – ввел ее в курс последних новостей Гриша. – Так что конфеты твоим подружкам больше не нужны.
– Ах, вот оно что, – прошептала Матрена. – А я слышала краем уха господский разговор, что-то о Герасиме и его собачке, но ничего не поняла.
Тут за Гиршиной спиной раздались шлепки босых ног по паркету. Вслед за звуком до обоняния донесся ни с чем несравнимый аромат, а за ним уже возник и сам Тит, очень собой довольный.
– Важно почистил, – похвастался он Грише, после чего уставился на Матрену таким диким взглядом, что девушка испуганно прижалась к стене.
– Тит, ты чего пришел? – разозлился Гриша. – Иди обратно, вылизывай сортир.
– Все вылизал важно.
– Так еще раз вылижи. И не забудь пройтись языком под ободком унитаза, там все самое вкусное сидит. Все, топай, топай….
Косясь на Матрену, Тит громко прошептал на ухо Грише:
– Давай за ней поподглядываем.
– Иди в сортир! – строго приказал Гриша. Заместитель смиренно опустил голову, и поплелся дальше служить свою нелегкую службу.
Спровадив Тита, Гриша подошел к напуганной его появлением Матрене, и предложил:
– Пойдем ко мне. Я тебя чаем угощу. У меня чай, у тебя конфеты. Посидим, пообщаемся.
Глаза у Матрены загорелись, но тут же, стоило ей чуть-чуть поднять голову выше уровня плинтуса, как ее обратно гнул к земле сидящий в генах страх.
– А вдруг увидят? – прошептала она, обхватив себя руками. – Донесут…
– Никто ничего не увидит, – пообещал Гриша. – Все уже спят. Устали из-за этих гостей. Идем. Посидим немного, и побежишь спать.
Матрена робко улыбнулась и кивнула:
– Хорошо, пошли.
– Слушай, Матрен, а тебе твоя жизнь нравится? – спросил Гриша, помешивая воду в консервной банке.
– Жаловаться грех, – ответила Матрена. – Все слава богу.
Покинув барский особняк, девушка немного пришла в себя, и перестала вздрагивать каждую секунду, словно ожидая оплеухи. В Гришиной коморке она позволила себе расслабиться.
– А что именно слава богу? – попытался внести ясность Гриша.
– Все, – пожала плечами Матрена, и улыбнулась.
Гриша посмотрел на нее, и ему на какое-то мгновение вдруг показалось, что он где-то уже видел это лицо. Матрена ему кого-то напоминала, но он никак не мог вспомнить – кого.
