– Чу! Ну ты и несмышленый. То говоришь умно, как барин, а то таких простых вещей не разумеешь. Исстари заведено, что холопу дозволено токмо объедками питаться. Ежели надкушенное, то уже объедок, и холопу его снедать позволяется. А коли целое блюдо, то мыслимо ли холопу его вкушать? Это ведь то же самое, что с господского стола есть, а то грех страшный.
Гриша слушал и не верил своим ушам. Если бы то же самое говорил заросший мехом и грязью Тит, это еще не звучало бы так дико. Но сидящая рядом с ним Матрена во всем внешне напоминала самую обычную симпатичную девчонку из его мира. И слышать из ее уст такие дикости было как-то странно. Хуже слов было то, что Матрена искренне верила во все это, и, более того, все это одобряла. Так, мол, и надо, и никак иначе.
Закипела вода в консервной банке над свечкой, Гриша аккуратно, чтобы не обжечь пальцы, снял с проволочной подставки свой импровизированный чайник и разлил кипяток по кружкам. Эти две кружки являлись Гришиной гордостью, поскольку были настоящими кружками, а не приспособленными под них предметами иного прямого назначения. Кружки Гриша похитил из кухни, провернув операцию с риском для жизни. Если бы кто-то из поваров или прочей прислуги застал его на месте преступления, сейчас бы он не вел милые беседы с симпатичной горничной, а вместе с Яшкой оглашал бы стены воспитательного сарая истошными криками. Кружки были простенькие (Гриша нарочно взял самые худшие), из синего пластика, с ручками сбоку. Господа, понятое дело, из них не пили. Кружки использовались в хозяйственных нуждах. Одна изнутри была покрыта налетом муки, с помощью второй дегустировали то ли кисель, то ли компот. Пропажу не заметили, а если и заметили, то благоразумно промолчали, зато Гриша, едва в доме завелась посуда, сразу ощутил разительную перемену. Раньше он жил в каморке как бомж на свалке, хлебая чая из консервной банки. Теперь же он пил его как царь, из настоящей кружки. Титу он вторую кружку не давал – тот еще не дорос до таких высот. Для него Гриша сделал в углу поилку – выкопал углубление в земляном полу, плотно утрамбовал стенки, и в эту ямку наливал ему воды. Сам сидел на лежанке и прихлебывал бледный чаек, а Тит, стоя в двусмысленной позе, языком, как собака, пил из ямки.
Разлив кипяток, Гриша вытащил из тайника пакетик со знававшей лучшие дни заваркой (вначале ее заваривали господа, затем повара, затем прачки, и только после них заварка досталась Грише). Развязав пакетик, он бросил по щепотке в каждую кружку, затем взял деревянную палочку и хорошенько размешал.
– Давай на твои конфеты посмотрим, – предложил хозяин дома.
Матрена послушно протянула ему пакет, Гриша высыпал лакомство на стол. Тут же схватил первую, забросил в рот и зажмурился от наслаждения.
– Ты кушай, не стесняйся, – предложил он Матрене, заметив, что та и не пытается потянуться за конфетой.
– Боязно как-то, – призналась горничная. – Мало того, что согрешила украв, так и еще и съесть.
– Конфеты воровать не грех, – утешил ее Гриша. – Святой старец Еремей сказывал, что ежели холоп у господ конфеты взял без разрешения и съел их, то сие не считается грехом.
– Почему? – потребовала объяснений Матрена.
В обычной ситуации Гриша соображал со скрипом, но когда рядом с ним оказывалась красивая девушка в одной ночной рубашке, его мозговая активность резко возрастала.
– Потому что конфеты от дьявола, – ответил он без запинки. – Когда холоп у господина конфеты ворует, он, тем самым, его от дьявольского соблазна избавляет.
– Как же их есть, ежели они от дьявола?
– А вот когда ты их у барина крадешь, ты как бы добрый поступок совершаешь, и господь сразу же твои конфеты из дьявольских в божественные превращает. Матрен, хватит глупые вопросы задавать. Серьезно. Ешь конфеты, а то мне как-то в одну харю их точить не в кайф, когда ты рядом сидишь и слюной истекаешь.
Он чуть ли не силой впихнул конфету в рот горничной, после чего зажал его ладонью, чтобы не выплюнула. Девушке ничего не оставалось, как прожевать и проглотить.
– Видишь, бог не наказал, – пожал плечами Гриша.
Пока пили чай и ели конфеты, Гриша расспрашивал Матрену о том о сем. Девушка сбивчиво отвечала, иногда вопросы ставили ее в тупик, и она не могла дать на них вразумительный ответ. Гриша не огорчался. Весь этот допрос был просто маневром, призванным выиграть время, заполнив его болтовней. На самом деле он в этот момент обдумывал главное – как перевести разговор с вещей неинтересных на самую главную, более всего интересующую его тему с последующим перетеканием одной в стадию физического контакта. Наконец, решил зайти издалека, памятуя о том, что Матрена девушка не слишком понятливая, и такой нужно все разжевывать по порядку, а не с середины.
– Значит, ты с Яшкой целовалась? – как бы между делом спросил он.
– Не хочу про Яшку говорить, – насупилась Матрена. – Яшка грешник, он храм господний осквернил.
– Да я не о том, – отмахнулся Гриша. – Хотел спросить: тебе понравилось?
– Не знаю, – пожала плечами Матрена.
– Как это – не знаешь? Тут либо да, либо нет.
