Ольстерские конники и стрелки выступили еще до полудня – это значило, что в Клонтибрет они доберутся, когда солнце будет еще высоко, и наверняка опередят неповоротливое английское войско. В полумраке оружейной Хью отыскал шитую бригандину – свадебный подарок от сэра Кристофера Хаттона, «танцующего советника» королевы[96] (вот уж от кого граф Тирон не чаял получить что-то в подарок!). На подкладку этого дублета из плотного холста были нашиты стальные пластины – внахлест, точно рыбья чешуя. Когда Хью протянул руку к деревянной колодке – безголовому тулову, на которое был натянут дублет, – в голове у него раздался голос: «Наденешь подарок сэра Кристофера и станцуешь на моей могиле?» Он так и замер, положив руку на бригандину и гадая, что это было: предупреждение или насмешка. Здесь его в конце концов и нашли телохранители, разыскивавшие своего господина по всему замку. Молча сняв дублет с колодки, они помогли графу облачиться.
Сэра Генри Багенала, ехавшего во главе своей армии, больше всего поразили не сами ирландцы, засевшие по обе стороны дороги у Клонбитретской церкви, и даже не то, какими ровными рядами они выстроились (словно под началом хорошего английского командира), а то, как много среди них было красных курток. Красный! Личный цвет Ее Величества! Кони поднимали головы, кивали, изъявляя готовность; и над каждым отрядом реяло знамя: красная рука Ольстера. На одно безумное мгновению сэру Генри почудилось, что эти красные куртки – бойцы королевы, ирландские или даже английские, пришедшие пополнить его армию; но тут они всколыхнулись и пришли в движение: стрелки подняли ружья, запели волынки, пикинеры шагнули вперед, копыта коней ударили в землю, и маршал осознал, что он окружен и отступать некуда.
Солнце уже зашло, а битва все длилась; Хью О’Нил, опоздавший к ее началу, принял командование и метался между позициями, одних бойцов подбадривая, других – осыпая бранью, одних подгоняя вперед, другим приказывая отступить. Храбрый английский корнет, различив графа среди дыма и грохота, пришпорил коня и поскакал прямо на него. Хью попытался увернуться, но не вышло: оба рухнули наземь, сцепившись в рукопашной. С криками «Предатель! Предатель!» корнет бил графа в грудь коротким мечом и удивлялся, что никак не может пустить кровь. На помощь графу поспешили двое О’Кейнов; они набросились на корнета и отрубили руку с мечом, а Хью О’Нил вогнал ему нож в пах.
Когда совсем стемнело, граф отвел своих уставших бойцов, и Багеналу удалось разбить лагерь. Сам он так и не увидел в гуще сражения ни настоящего графа, ни того человека в черных чеканных латах. Но он увидел, что ирландцы сражаются организованно, слушаются команд и не знают недостатка в порохе и пулях. Маршал был не дурак. Он отлично понимал, что здесь, у Клонтибретской церкви, он потерпел поражение, и не видел причин, по которым подобное не могло бы повториться вновь. Не дожидаясь утра, он отдал приказ уходить в Ньюри; О’Нил послал ему вдогонку малые отряды, донимавшие англичан всю дорогу. Вернувшись наконец домой, маршал узнал: пока он сражался у Клонтибрета, его сестра Мейбл, графиня Тирон, умерла. Она умирала с того самого дня, как покинула мужа и возвратилась в Ньюри. И теперь, неподвижная и холодная, она лежала, дожидаясь брата, а руки ее были обвиты стеклянными четками – точно скованы цепью. Рядом с нею молча плакала Ниав. Сэр Генри отослал девушку, улегся рядом с сестрой – как был с дороги, в грязной одежде, – и рыдал, пока не провалился в сон. Еще много дней и ночей налетчики О’Нила разоряли и жгли его земли в окрестностях Ньюри. Арендаторы-ирландцы разбежались; многие из них встали под знамена О’Нила, откликнувшись на призыв к оружию.
Под бригандиной (которую слуги снимали с графа очень осторожно и останавливаясь всякий раз, когда он не мог сдержать стона) вся грудь и живот Хью О’Нила оказались пурпурно-черными: меч англичанина не ранил его до крови, но повсюду, где стальные пластины впечатались в кожу под ударами, расцвели синяки. Граф едва держался на ногах; слуги помогли ему дойти до постели, но он не хотел, чтобы его укладывали, как больного, и отослал их прочь. На стене у кровати висело прекрасное большое зеркало; Мейбл накупила немало таких зеркал заодно с другими дорогими вещами, которые так ее радовали, что Хью и сам приходил в восторг. Увидев себя в таком неожиданно жутком виде, он рассмеялся и тут же испустил стон: смеяться было больно. Затем он вспомнил о другом, меньшем – или большем? – зеркале, с которым не расставался с тех самых пор, как доктор Ди повесил этот подарок ему на шею. Уж не потерял ли он его у Клонтибрета? Нет, оно было здесь, пряталось в густых волосах на его измочаленной груди.
