– У вас голубые глаза… – неуверенно начал Сизов. – Вы догадываетесь почему?
– Ха-ха, вы думаете, я русский? Никогда об этом не думал. Ну, не буду вам мешать… – Джулиано встал, и в тесном номере он показался еще крупнее и выше. – Рад был познакомиться. Сеньорита, мое к вам почтение, и восхищение…
Сизов тоже встал:
– Что же, прощайте. Нам повезло: мы увидали живого Фьораванти. Спасибо вам за это.
– Я уезжаю, но еще через несколько дней… – теперь Джулиано в упор смотрел на Таню. – Поэтому кто знает, может, еще увидимся.
Таня подняла глаза и улыбнулась: она хотела видеть этого Джулиано еще и еще.
Когда Джулиано вышел, Сизов с дочерью сидели несколько минут молча, каждый по-своему вспоминая беседу с гостем. Потом они услыхали яростный рык заведенного у подъезда мощного автомобиля и его резкий старт по набережной.
Джулиано Фьораванти жил в Нью-Йорке уже девятый год. Он приехал туда почти сразу после окончания колледжа в Милане, и работал сначала мелким клерком в брокерской фирме своего дяди. Но через пять лет он стал уже совладельцем небольшой финансовой компании. Компания была действительно небольшой, даже микроскопической по числу работников, но весьма успешной, и потому крупной по своему капиталу. До начала экономического кризиса его фирма наваривала своим инвесторам до пятидесяти процентов годовых на их капитал. Это было очень много для любых капиталов в стране доллара, где тощей нормой был десяток процентов. Поэтому Джулиано со своими сверстниками-партнерами стали почти «звездами» в тесном биржевом мире. Теперь инвесторы не только толпились, фигурально выражаясь, у их дверей, – они буквально упрашивали по телефону компаньонов принять их капиталы в такой сногсшибательный рост. Компаньонам приходилось даже вежливо отказывать многим просителям: большие деньги было труднее с успехом прокручивать на биржах и, главное, много опаснее. Но и с такими ограничениями они ворочали уже сотней миллионов долларов, своих и чужих.
Эта лафа кончилась для них с началом мирового экономического кризиса. Мало того, что одновременно обвалились все мировые биржи – неожиданно и очень глубоко. Все жадные и пугливые инвесторы начали панически выхватывать свои сбережения из всех рискованных игр, чем собственно только и занимался Джулиано с друзьями. Через несколько недель капитал их фирмы сократился в десяток раз. На счетах компании оставались еще миллионы долларов, но то были только собственные деньги молодых партнеров, заработанные ими круглосуточным и нервным трудом.
Но десяток миллионов долларов на троих – тоже немало. Однако, к несчастью, после некоторого восстановления мировой экономики, когда Джулиано с друзьями начали только-только обретать вновь равновесие, вдруг все биржи потянула вниз вторая волна кризиса. Фондовые рынки опять затрясло, они вновь стали пугливыми и нервными, и начали шарахаться из стороны в стороны от любого случайно оброненного слова какого-нибудь политика или еврокомиссара. Наконец, наступило время, когда чем меньше партнеры смотрели усталыми глазами на свои биржевые мониторы, чем реже они нажимали на компьютерных клавиатурах кнопки, тем меньше они теряли денег.
Именно в это время Джулиано Фьораванти получил приглашение от дона Энрико Спинноти посетить его виллу во Флоренции в любое удобное для него время и провести здесь с приятностью свой отпуск.
Джулиано никогда не был связан с итальянской мафией. Она его не интересовала, а он ее. Но Джулиано был итальянцем, и жил он в Нью-Йорке. Этот город оставался как бы пропитанным для всех итальянцев романтикой «Крестного отца», со всеми его киноверсиями и их продолжениями талантливого писателя. «Той» итальянской мафии в Нью-Йорке уже давно не существовало, как не было и в других городах Америки. Но что-то все-таки оставалось, и весьма значительное. Во всяком случае, в итальянских ресторанах Нью-Йорка, которые часто посещал Джулиано, и где разговаривали только по-итальянски, – мафия часто незримо и беззвучно присутствовала в разговорах за столиками, – то ли сицилийская, то ли неаполитанская, то ли северная миланская. К тому же, получив американский паспорт, Джулиано так и не стал настоящим американцем. Говорил он по-английски отлично, с типичным нью-йоркским акцентом, и деньгами был всегда набит, – судя по «Порше», на котором он раскатывал по Манхэттену, – и сам был парень хоть куда. Но даже для знакомых американцев, даже для его партнеров по бизнесу, он оставался чужим, как и они для него. Сначала это удивляло Джулиано, но потом он все понял. Чтобы стать тут своим «в доску» надо было поучиться в местной школе, где-нибудь в Квинсе или в Бронксе, от первого класса до выпускного бала, перетереться с ними со всеми от младых ногтей, передраться, влюбляться мальчишкой или девчонкой. Тогда бы стал свой, и в голове было бы все «свое», точно такое же, как у всех. А без этого – навсегда ты иностранец, человек второго сорта.
