– Пойдем, сядем в мою машину, шофер ее сейчас подгонит.
– Лучше бы нам без шофера.
– Хорошо, как тебе удобнее, поговорим здесь.
– Меня пригласил к себе некий дон Спинноти. Говорят, он мой родственник.
– Кто! – Лицо дяди изменилось с благоговейного на испуганное, и он сразу перешел на шепот. – Тише, не произноси больше вслух это имя.
– Так он нам родственник?
– Такой же, как мне шофер. Но это большой мафиози. Он из Милана. Что ему от тебя нужно?
– Я не знаю. Мне вчера в ресторане передали его приглашение.
– Держись от него подальше. А то никогда потом от них не отвяжешься.
– Ты его знаешь?
– Нет.
– Тогда почему он меня выбрал?
– Из-за фамилии. Наверное, только поэтому.
– Что ему в ней понравилось?
– Пойдем к машине, шофер мой подъехал. И не произноси больше вслух это имя.
Они спустились к тротуару и сели в просторный салон дорогого солидного «Фиата».
– Поезжай, и остановись где-нибудь, – сказал дядя шоферу и поднял стекло за его спиной. Затем повернулся к племяннику и продолжал шепотом. – Я знаю только, что он корнями из Милана, и даже титул имеет очень древний, – герцог миланский. Мафиозный босс, но еще и большой сноб.
– Причем тут я?
– Наш с тобой пра-пра… много пра, – прадед, Фьораванти Аристотель, был этому герцогу миланскому большой дружок. Соколиной охотой вместе занимались. Мне это отец говорил, твой дед, он и книжки старые читал. Слава Богу, мне свою дружбу этот мафиози не предлагал, но я всегда этого опасался. Лет десять назад я получил от него поздравление на Рождество.
– Что мне делать, дядя?
– Держаться от них подальше.
– Я давно не был во Флоренции.
– Ты что, действительно собрался к этому бандиту?
– Пока нет.
– Я подозреваю, он хочет отмывать через тебя свои грязные деньги.
– Грязные я не стану.
– Не связывайся. У него все грязное.
– Я подумаю. Спасибо, дядя. Я тебе позвоню.
– Не связывайся с ними!
Вечером Джулиано встречался со своей девушкой.
Эта девушка была типичной светловолосой американкой. Встречались они полгода, но это уже становилось им в тягость. Во всяком случае, для Джулиано. Встретились они вечером в дорогом ресторане, заказали легкий ужин, бутылку хорошего вина. Но разговор не клеился.
– Ты почему сегодня такой скучный? – спросила блондинка.
– Вчера перепил на дне рождения.
– Я думала, вы, итальянцы, много не пьете.
– Еще как пьем. Тебе налить?
– Конечно. Вчера было весело?
– Как всегда.
– Почему ты меня не пригласил с собой?
– Мы говорим с друзьями только по-итальянски. Ты бы скучала.
– Я бы могла выучить итальянский.
– Это долго.
– Я бы и долго его учила. Или ты со мной не хочешь долго? Ты меня больше не любишь?
– Люблю.
– Мы поедем к тебе после ужина?
– Боюсь, не в этот раз. Голова раскалывается. Прости.
– Мы увидимся на неделе?
Джулиано ничего пока не решил, и не мог бы, если подумал, сказать такое. Это само сорвалось языка:
– Через несколько дней я улетаю в Италию.
– Надолго?
– Не знаю. На неделю, или две… Я ничего не знаю. Ты меня прости.
На следующий день Джулиано набил на компьютере несколько строк и послал их по адресу с ресторанной салфетки: «Благодарю за приглашение. Вылечу к вам в ближайшие дни. Джулиано».
Джулиано улетал от вводивших его в депрессию убыточных биржевых сделок, от настойчивой и нелюбимой женщины, он улетал и от самого себя. Надо было как-то менять жизнь, и вот случай, – плохой или хороший, – сам нашел его.
Дон Спинноти никак не ожидал, что Джулиано Фьораванти прилетит из Нью-Йорка по его приглашению так скоро. Он пригласил к себе этого молодого человека в одно из своих самых сентиментальных настроений. «Дон» постепенно отходил от дел. Ему уже было 66 лет, и хотя внешне он был еще крепок, но его преклонные годы начали себя выдавать – это была и обильная седина в некогда жестких черных волосах, и длительные головные боли, и, что больше всего его тревожило, – сердце. Его сердце давно жило независимой от него жизнью и колотилось у него в груди само по себе, – именно так ему казалось. Вдруг оно ускорялось и трепыхалось в груди, как птица, то замирало так, что он в ужасе не мог прощупать у себя на запястье пульс. Лекарства, прописанные врачами, почти не помогали, но он послушно принимал их последние годы, робко надеясь, что сердце сжалится над ним и не станет так пугать его.
Дон Спинноти стал чаще бывать в церкви. Теперь он мог часами сидеть на воскресных мессах, с умилением внимая вечному и таинственному происходящему вокруг. Раньше он не мог усидеть тут и четверти часа, – да и те тягостные для него минуты случались только при крещении трех его детей, да на похоронах друзей. Немного больше времени он провел в церкви, когда умерла его жена: это случилось неожиданно и внезапно.
Но прожитые годы сказывались не только на его слабеющем теле, что-то происходило и в душе, – или в голове? – и он чувствовал это. Как бы сказали святые отцы его церкви, – не человек, а божественный процесс под его именем, начал заметно меняться. Или, как бы сказал какой-нибудь атеист-философ, его мир, как представление, стал необратимо и быстро переворачиваться.
