Москва. 22 июня 1941 года. Патриарший местоблюститель Сергий, митрополит Московский и Коломенский: «Пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви. В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны, но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину… Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией… Положим же души своя вместе с нашей паствой…»
Москва. 11 октября 1941 года. Патриарший местоблюститель Сергий, митрополит Московский и Коломенский: «…Во имя этой от Бога данной мне власти я как архиерей, имеющий силу вязать и решать, призываю к покаянию всех, поколебавшихся из-за страха ли или по другим причинам, а тех, кто покаяться не хочет, объявляю запрещенными в священнослужении и предаю церковному суду для еще более строгого вразумления. Бог поруган да не будет. На тех же, кто, не щадя своей жизни, подвизается за защиту Святой Церкви и родины, и на всех, кто своими молитвами, сочувствием, трудами и пожертвованиями содействует нашим доблестным защитникам, да пребудет благословение Господне, Того благодатию и человеколюбием всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь».
– У Елены Фёдоровны мне сделают медсправку, что Уля остро нуждается в домашнем уходе. Поедем к маме в Грязовец.
– Меня с «брони» не отпустят.
– Дима!
Дмитрий, сильно побледнев, смотрел куда-то в небо, машинально прижимая к груди уже отбивающуюся, уже желающую спуститься на землю дочку.
– Вы езжайте. Я что-нибудь придумаю. Спрошу владыку, как он благословит.
– Из тюрьмы? Или в тюрьме?
– Я спрошу. Он ответит.
– Лютиков. Прекратить демагогию.
– Я?.. Слушаюсь.
Лютый сопел довольным ёжиком: а попробуйте вступить в идеологический спор со своим командиром по нашу сторону фронта! Да ещё и перемудрить его. За одни мысли о таком сразу трое суток «губы». Кстати, во время войны с Германией надо отказаться от немецкоязычных терминов. Как будет по-русски «гауптвахта»? «Военная тюрьма»? Ну, тюрьма, пожалуй, крепко. Арестантская? Темница? Холодная? Кутузка? При чём тут Кутузов? Прекратить демагогию! Даже мысленную.
А всё началось с того, что командир сам вышел на тему морали. Мол, товарищество есть основа морали в обществе. В идеальном обществе – армии невозможно даже мечтать о победе, если нет товарищества. Лютого, лежавшего рядом, словно за язык дёрнули: ну да, это вторая из главных заповедей. Чего? Ну, сказано человеку: возлюби ближнего своего, как самого себя. То ли командир устал, то ли вздрогнул близко упавший Пичуга, но он возбудился не на шутку. Политзанятие провёл по полной. Всем пришлось терпеть, пока он выкипит.
Более всего командир посчитал неуместным определение «возлюби». Его нельзя даже зафиксировать как факт, не то что измерить или взвесить. Описания же всегда разные.
Но ощущения ведь всем знакомые?
Да, но в общее, среднее общее никак не складываются. В единый опыт. Чувства вообще логике зачастую противостоят, они зависят слишком от многого случайного, их не сведёшь в некую единую форму. Поэтому взаимоотношение людей не должно только завязываться чувствами – возлюби сегодня, возненавидь завтра. Долгие, если не вечные отношения возможно построить только на взаимопризнаваемой логике. Отношения – это договора, договора личностей между собой, между личностью и обществом, государством. Всё остальное – излишество. Мораль – это свод неких неписаных законов, которые любишь не любишь, а выполнять надо. Да, кто спорит, что у людоедов Африки и у английских военных моряков понятия о морали разные, сами морали разные. Но и у тех, и у иных «возлюби» – вообще своё, личное. Не сравнимое ни с кем. Даже с другими людоедами или моряками.
В любви тоже все клянутся. А клятва, то есть присяга, выше договора.
«Лютиков, а это правда, что ты на фронте по ходатайству Калинина?»
«Правда. Писал к нему, просился на войну. На самую передовую».
«И ты его любил? Или это он тебя любил?»
«Я по результатам его ответа полюбил».
«Демагогия. Ты, Лютиков, ярчайший пример противостояния, противления личного общественному, природной вражды эгоизма и альтруизма. Знаю, помню твоё любимое противопоставление морали и совести».
«Нет, морали и страха Божия. Совесть сама по себе, она и у кошек есть».
«Повторю: мораль, как осмысленный результат множества общественных договоров выше индивидуальной совести. В коммунистическом мировоззрении общество, народ во всём превыше личности, индивида. Ваш „страх божий“ тоже общественный, только непросвещённый, и потому мы, коммунисты, перешагиваем через ваш первобытный ужас».
«Перешагиваете – куда? С какой в какую сторону? Ведь получается, вы сами это признаёте, что коммунизм – не новое мышление».
«Объяснись».
