Пошли северным склоном по границе леса и альпийского луга. Пленный старался, спешил, по тычку в плечо припадая в укрытие. Его фуражку и погоны, как и аккумуляторы, закинули на южный склон – хоть на немного сбить погоню. Пичуга, вися на плече Лютого, помогая себе палкой, прыгал, не скрывая слёз.
Копоть, двигавшийся метрах в пятидесяти, остановил группу, указал на открыто шедших в обход по гребню егерей. Растянувшись цепочкой, три десятка немецких горных стрелков шли споро, утяжелённые лишь четырьмя пулемётами. Пришлось спуститься ниже, здесь плотные заросли с густым колючим подлеском сразу замедлили ход.
Часам к двум вышли на давно заброшенную дорогу, местами едва угадываемую под сплошными завалами гниющих ив и верб. Скорее всего, её прокладывали вдоль ручья, от которого, кроме изобилия мхов и лишайника, ничего не осталось. И всё же это была дорога. С перевала. А куда?..
Оставленный черкесами небольшой аул. Сложенные из плоских камней замшелые стены десятка домов, сараев, коровников, конюшен, сплошь затянутых девичьим виноградном и плющами. Ломя, расталкивая каменные кладки заборов, из былых садов расползались готовящиеся зацвести корявые ветви одичалых слив и яблонь. А вот алыча уже взорвалась, зафонтанила своей белой пеной, одеколонно сластя воздух то там, то здесь, гудела облачками оголодавших пчёл и шмелей, жуков и мух.
Судя по провалам крыш и отсутствию труб, по остаткам грубо выломанных рам, рушили всё намеренно. Лет десять-пятнадцать назад кое-где не выбитые двери хоть и подгнили, но держались. Даже с остатками зелёной и белой краски.
Перебежками – от угла к углу – миновали улицу. Впереди подпруженный ручеёк играл тенями мелкой рыбёшки.
Справа на перевале ждут немецкие егеря. Слева, как и сзади, наверняка лес в две-три цепи уже прочёсывается румынскими горными стрелками. И жандармами. И местными полицейскими. С собаками.
А впереди вздуто лысели поросшие одинокими акациями и терновником широкие выпасы альпийских лугов. Там ещё и кавалеристы эсэсовского «Горца» подключатся.
– Возвращаемся. Переходим на южную сторону.
Двинулись в том же порядке: впереди Копоть, за ним командир и Дьяк вели «языка», замыкали на трёх ногах и палке Лютый и Пичуга.
На выходе из аула снайпер пропустил Копотя. А командир согнулся от удара в живот. Первая пуля из трофейной советской «СВТ-40» прошла насквозь, чуть царапнув галифе пленного – тот припал к забору, не дожидаясь команды.
Вторая застряла в рации, маячившей в прошлогодней крапиве. Дьяк скинул лямку, освободился от теперь уже ненужного груза. От удара до долетевшего звука – секунда, бьёт метров за пятьсот-семьсот. Если рвануть с немцем разом, то можно успеть за угол забора. Кто отвлечёт?
Пичуга, перекатившись вправо через открытое пространство, залёг за кучу камней и дал две короткие очереди. Все кинулись влево. Снайпер опоздал, значит – один, без пары.
Пичуга молодец, менял позицию. Но громобойный «ППШ» соберёт здесь всех преследующих за десять минут. Ползком пробрались к крайней, тоже каменной, изгороди скотного загона.
– Немцы! – Лютый аж захлопал ладошкой по камню: перед ними метрах в ста среди плотной листвы блеснула оптика. Егеря вернулись.
– Командир, ты ранен?
– В живот. Навылет.
– В дом давай.
Пичуга ещё стрелял. А ведь у него только три рожка?
Копоть метался по лабиринту межкомнатных перегородок. Есть! Яма. Под полом целая комната! Небольшая. Невысокая.
– Фашист первым, пусть командира принимает. Дьяк, ты, чепушило мукосное, молись! Если с командиром что, я тебя со дна нарою и кончу. Ты меня услышал: на ремни порежу! Так что молись, лошок, чтобы он выжил. Молись! Если что, фашиста мочи, а командира мне вымоли. – Копоть с Лютым набрасывали сверху камни и мусор, пока Пичуга стрелял. Уже одиночными.
Пленный, то ли икая, то ли всхлипывая, сам подставил сведённые за поясницей руки. Открыл рот для кляпа. Неловко присел рядом с лежащим командиром, расставив ноги.
Сверху по ушам больно бахнула граната, струйки песка и пыли полились на них. Удушливо завоняло сгоревшим тротилом. Зато отвалилась глиняная замазка, и открылась узенькая трещинка в углу над фундаментом, в которую можно было видеть улицу.
Стрельба уплотнялась. Вот и немцы: егеря с колен били куда-то вправо. Шорох почти над головой – бросили в дом свою гранату. Дьяк успел зажать уши. Опять осыпи и вонь. Простреляли по рикошетящим стенам. Перебежали позицию Пичуги.
Дьяк прижимал пистолет к виску немца. Если что – ударит за ухо, как тогда Копоть Живчика. Чтоб не запел. Если что…
Стрельба сузилась и пошла взахлёб: на кашель маузеровских «98k» и трескотню «МР-40» ответно зло барабанили «ППШ». Потом взрывы гранат – три, четыре, пять. И тишина. Полная тишина.
– Gibt es andere?
– Nein. Sauber.
Минут через десять на улице послышались шаги.
– Gab es mehr? Wo sind die anderen?
– Wir sind im Wald geblieben.
