Из низины, где паслись лошади, послышалось протяжное эхо – только оно и было ответом на тревожный вопрос.
Фёдор уже оседлал послушного Гнедыша, чтобы немедля пуститься вслед за Варварой по дороге в Рудник (пошла, конечно, домой!), как заметил, что по той же дороге с Подкаменской стороны замаячила группа всадников. Свернули на просёлок к Медвежьей поляне. Едут рысисто, всё ближе и ближе. На встречу с ним, Фёдором! Что-то случилось?! Зря б не погнали…
Гонцы прискакали с вестью о том, что волостная власть распорядилась снова пойти «в народ» с проверкой подворий, и утаивших излишки продовольствия пригвоздят к позорному столбу.
Фёдор, сверкнув орлиными глазами, забросил повод узды на шею коню и спросил:
– Кто донёс такое?
– Наш связной, – ответил кряжистый всадник с плетью в правой руке.
– Человек надёжный… Ишо гутарит, будто… – всадник заикнулся, – вас, Фёдор Павлыч, хотят арестовать, и то, што успел нажить, отнять, а матушку сослать на Соловки.
– Не провокация?
– Дак как можно подумать? Об этом уж всюду слышно… Не лучше ль вам на глаза супостатам больше не показываться. Спрячут в централ. Убегай!
– Как так?!
– Скрыться б куда-нибудь… до поры до времени.
– Убежать?! – Фёдор собрал кулаки. – Со своей малой родины?! Не бегал от немцев-австрийцев!.. Здесь всё ж не враги закордонные…
– Кто знает…
Фёдор до окаменелости сжал скулы, кошкой запрыгнул в седло и, крикнув: «За мной!» – пустил Гнедыша на полную рысь. Вестовые, едва поспевая, потянулись следом.
Прокурор Вил Гвоздилин, попросив присесть на стул рядом с узким приставным столом, спросил:
– Гражданин Градов? Фёдор Павлович?
– Да.
– Бывший унтер-офицер царской армии и трижды награждённый Георгиевскими крестами?
– Да, гражданин прокурор.
– Человек, так сказать, заслуженный. Это в прошлом… Ныне всё начинай заново! – на смуглом прокурорском лице ожила лукавая усмешка. – И почему бы вам не последовать примеру своего сослуживца Ивана Стродова? Пишут, что он безоговорочно принял и достойно служит революции. На его груди не кресты, а ордена Боевого Красного Знамени.
– Пусть… Я – Градов, а не Стродов. Моё призвание – крестьянское дело, плуг, сеялка. У Ивана – винтовка да сабля. А воевал я, как и следовало, потому что надо было защищать от врага Расею. Навоевался – хватит!
– Побыть в тишине полей, разумеется, занятие приятное. Но… – прокурор вынул из папки исписанный густыми синими чернилами лист серой бумаги и, взглянув колкими глазами уже на приготовившегося слушать Фёдора, заговорил: – Вот у меня три дня лежит письмо Зитова, нашего милицейского начальника, просит дать санкцию… на ваш арест.
Фёдор, нахмурив брови, покачал головой.
– За што? – спросил густым басом.
Прокурор, пытаясь остановить навалившуюся икоту, назвал основание: Зитов относит Фёдору вину за пособничество раскулаченным в возврате имущества и личный пример в возрождении кулацкого хозяйства.
– Как видите, я воздержался с решением, – прокурор откинулся на спинку кресла и, прикрыв лицо рукою, зевнул. – А мог сделать немедля: налицо явное противодействие установкам новой власти…
– Што же остановило?
– Причина одна и, считаю, немаловажная: я взял за правило – прежде чем выносить вердикт, разобраться – надо ли? И хотя в данном случае вижу необходимость, долг обязывает… всеми мерами крепить авторитет революционных завоеваний, то есть объективно оценивать всякое деяние, подлежащее рассмотрению с точки зрения существующих законов… – прокурор сделал паузу и посмотрел на Фёдора. Тот сидел, склоня голову и погрузившись в раздумья. – Поэтому я и обязал вас явиться, чтобы с глазу на глаз поговорить, и если возникнут разногласия, то найти пути к компромиссу.
– Я и сам хотел встретиться с вами, гражданин прокурор, – Фёдор поднял голову, взглянул в сторону собеседника.
– Как говорят, на ловца и зверь… – рассмеялся прокурор. – Может, совпадут желания наши.
– Это вряд ли.
– Тогда што? Начнём с претензий… Ваше право. Говорите. Слушаю. Только короче. Не люблю, когда кота за хвост тянут.
– Я тоже… – Фёдор расправил плечи и, скрестив, положил на столе руки. – Но дело такое, что коротко не получится. Вы, конечно, помните, за што посадили моего отца Павла Градова.
– Разумеется. За саботаж, за угрозу расправы с представителями власти.
– Его протест был ответом за лишение права жить нормальной человеческой жизнью.
