– Не торопитесь… Успеем… Не такой уж Градов опасный человек. Не убил, не ограбил!
– Ждать, когда убьёт и ограбит? Нам с вами тогда – по шапке! Нет, уж увольте… Отвечать за чужие грехи не хочу.
– Придётся, так не увильнёте!
Зитов вышел от прокурора, огорчённый странным его поведением. Что таится за отказом дать санкцию на арест Градова – усердие держать в крепких руках знамя новой власти или свойственная для всех прокуроров позиция не соглашаться с теми, кто горазд навязывать без удержу своё мнение?
… Когда Фёдор вошёл в кабинет, Вил Ипатыч, словно забыв о неоконченном разговоре, стоял возле окна с раскрытой форточкой, держа пальцами правой руки дымящуюся папиросу. Услышав тяжёлые шаги, обернулся и, не приглашая присесть, сказал:
– Я, гражданин Градов, санкцию отклонил. Пока… Слышите: пока.
– Слышу.
– Даю время подумать… И желательно не покидать свою заимку…
– Што – домашний арест?
– Да нет – у вас хозяйство, следите, страсти утихнут и надобность в какой-либо санкции сама собой отпадёт… Слух прошёл о хорошей вести, будто наш сосед, крестьянин из Черемховского уезда Платон Чернов побывал у самого Ленина в Кремле и посоветовал в интересах революционных преобразований заменить продразвёрстку продовольственным налогом…
– Жёсткий хомут заменят хомутом помягче?.. Да што-то делать надо – иначе землю пахать будет некому.
– Поживём – увидим…
Уходя, Фёдор подумал о том, что в его жизни начинается новая страница, на которой предстоит написать чёрным по белому – оставаться в Динской, на родине дедов и прадедов, или уйти куда-то, где не станут терзать душу сомнения и жалость о потерянном.
Фёдор на полном скаку врезался в расступившуюся толпу и, вздыбив струнно натянутой уздой, остановил разгорячённого Гнедыша. Будь в руках острая сабля, он в приступе отваги крошить врага мог в эту минуту по ошибке и взмахнуть ею, но в руке была легкая коротенькая плетка для попугивания Гнедыша да вокруг стояли люди, знакомые и незнакомые мужики и бабы, безусые подростки и голопузая малышня.
Только по большим христианским праздникам, в Пасху, Троицу, либо в Петровку видывал он в своей Динской такое скопище народа. Тогда деревушка жива была весёлой суетнёй, песни и смех звучали в каждом переулке – сегодня тихо, люди сгрудились, как перед волчьей опасностью стадо пугливых овец. Сгрудились и стоят в ожидании, что сейчас скажет Фёдор.
Нетерпеливо копытя затвердевшую землю, стоят возле заборов на привязи в упряжках и осёдланные лошади. На каких-то из них пытливые мужики притащились с соседних заимок, других привели, чтобы вернуть, если найдутся, прежним хозяевам.
Ждут, что скажет сейчас Фёдор, и люди и лошади. А что услышат? Фёдору ещё по весне, будто он самый главный и всемогущий губернский чиновник, люди, засыпая жгучими вопросами, не давали проходу. Всем без разбора, и ограбленным, и наделённым дармовым добром, интересно было узнать, скоро ли кончится лихое время? Многим (что забивать людям головы всякими пустяками?) отвечал коротко: что вот как прогонят колчаковцев да оградятся от иностранных интервентов, тогда и уладится; что все беды от проклятой войны; что всяких императоров, царей и королей надо вразумить, чтобы они из-за своих личных пристрастий не ввергали народ в смертельные схватки. Одни, слушая Фёдора, в знак согласия кивали головами, другие, те, у которых затаилась глубокая обида на новую власть, уходили, вовсе не понимая её сути и страшно браня. К озлобленным людям Фёдор относился снисходительно – шибко не сочувствовал и не пытался разуверить в своих убеждениях, полагая, что всякий человек должен прежде всего сам разобраться в своей душе – иначе всё будет напрасно.
Однако с заимским «Пророком», как называли Макара Тимофеевича Мурашкина, воевавшего с японцами, разговор получился долгим. Фёдор было хотел отделаться от «Пророка» двумя-тремя фразами – тот, попридержав за локоть, пригласил присесть на брёвна возле своей ограды и, недолго думая, огорошил вопросом о том, почему храбрый офицер не в рядах Красной армии?
Фёдор, хмыкнув, покачнул головой.
– Вся заимка, Тимофеич, об этом знает. И вы, наверное, слышали? А спрашиваете.
– Не слышал, земляк, – ответил Тимофеич.
– Пусть. Мимо ваших ушей пролетело. Дак вы, как и я, бывший солдат, стало быть разумеете…
– Што?
– Да што? Што быть военным – значит, не щадить ни себя, ни других. А мне война опротивела. Да и умирать не хочу…
– М-да… Понятно… Со всех сторон на Расею прут враги, а вы, значит, революцию защищать не хотите?..
