– Я верю… в зримое доброе дело – построить дом, вырастить сына, посадить дерево. А што касается социализма-коммунизма, я их признаю как заманчивую теорию, обречённую на весьма долгое ожидание своего претворения в жизнь.
Прокурор пожал плечами.
– Удивляюсь вашей лености. Посмотрите вокруг себя – рядом с вашей заимкой создана коммуна. Воплощение теории в конкретное дело налицо! Это ли не революционное завоевание?
– Трудно поверить. Я там был – сестра коммунарка… Посмотрел.
– Ну, и што?
– Стоят осиротело оголённые кулацкие дома, а в доме и поесть мужику нечего… Молодёжь дикует – пляшут лихо, задорно поют… На носу посевная, а лошади едва копыта передвигают… Вот вам и коммуна!
Прокурор ошалело выпучил глаза.
– Так и есть? Не врёте?! Надо разобраться! Сёдни же посмотрю… – и чтобы осадить речистого собеседника, вынул из пухлой папки мятый лист бумаги, подал Градову прочитать написанное. Четыре строки с явными признаками плохого грамотея Фёдор пробежал одним взглядом:
И, отложив в сторону, покачал головой.
– Не вашей милости работа? – спросил прокурор.
– Нет! Впервые вижу… Это гнусный пасквиль на человека, под руководством которого свершилось великое дело.
– Октябрьская революция?
– Честь имею сказать – да!
– Странно! А все ваши действия, по крайней мере до сей поры, свидетельствуют об обратном – вы советскую власть не признаёте!
– Признаю… Но против тех, кто под защитой революции ей же вредит…
– А кто же это?
– Всякие уж страшно цепкие на расправу активисты-грабители. Те же, возьмите, продотрядовцы, – Фёдор сделал паузу и, увидев, что прокурор опять настроился слушать, продолжил. И Фёдор не стал скрывать того, чему дивился, чем возмущался и что не понимал. Не понимал того, например, зачем понадобилось переносить с облюбованных хозяевами мест и названные «кулацкими» добротные дома и создавать «коммунарские» поселения. Позабавились прыткие коммунарики охотой пожить вольно да ладно и разбежались кто куда. И уж страшно непокорно противилась его душа круто начавшейся продовольственной развёрстке. Насилие!.. Грабёж!.. Мужику дали землю, но это не повод к тому, чтобы драть с него три шкуры… Дали волю ярым активистам под предлогом излишков задаром обирать крестьянские подворья дочиста… А непокорного мужика-кормильца – в ссылку либо в Александровский централ… Вот кто, озлобляя народ и тем самым настраивая его против новой власти, вредит ей – эти цепкие, как борзые псы, активисты. А сделай власть по-другому – заплати мужику за его труд, он без злости, если они есть, отдаст эти излишки. А вместо разумного шага придумали статью за саботаж или, как там, за укрывательство, што ли… А чиновнику – и карты в руки, дай развернуться себе в утеху, а простому люду – на мученье…
…Широко распахнув двери, вошёл Зитов, мужчина лет тридцати пяти, чисто побритый, с ёжиком русых волос на круглой лобастой голове.
Прокурор попросил Фёдора выйти в приёмную и дождаться там вызова. В приёмной было многолюдно. Люди стояли, прислоняясь к стенам. Бабы, чтобы не мешать горячими разговорами, больше толпились в узком полутёмном коридоре. Никого знакомых в толпе Фёдор не увидел и подумал о том, что и он для них человек не свой. Свой не свой, а всё ж мужик приметный. Высок, широкоплеч, в офицерском одеянии без погон. И среди приютившихся в уголке мужиков завязался тихий разговор.
– Глянь-ка, Кеха, кажись, младший Градов?
– С германской пришёл который? Унтер-офицер?
– Он, он!
– Его видели ране при трёх крестах…
– Носить не время – положил в укромное местечко. Когда-нибудь вынет… Да и без того понятно: с царскими наградами идти к прокурору… В церковь ишо туда-сюда…
– Это да… Прокурор ишо со злости сорвёт кресты, а кто посмеет ему сказать, что сделал плохо. Никто!
– А правда ли? Слышно, ишо Фёдор, как и мы, грешники, снова с землёй и дерьмом связался. Герой, а крестьянским занятьем не брезгует. Мало – бьётся, чтоб возвратили отнятое добро…
– Кто что отдаст ему теперя?
– А коня гнедого на привязи видел? Фёдор привёл его из коммуны – коммунарики отдали на поправу… Да рази хозяин теперя отдаст ево?
– Силой возьмут.
– Градова побоятся…
Фёдор посмотрел в сторону любопытных земляков и улыбнулся – те ответили приглашением присоединиться к их кругу, но Градов под предлогом скорого зова в прокурорский кабинет отказался.
Зитов, присев слева хозяина на потерявший прежний вид конфискованный, как и кресло, венский стул, спросил:
– Вил Ипатыч, решено?
– Насчёт санкции? Пока нет.
– Почему?
– Воздержался, сомневаюсь – некоторые факты не дают основания для ареста.
– Какие факты? Всё налицо! Листовка провокационная… Увод из коммуны коня… У Градова – крутая кулацкая закваска, круче, чем у его батюшки. Посмотрите – опять на подворье три лошади, коровы, быки, овцы. Дом подлежал конфискации – отстоял с топором в руках… Это ли не преступник?! Таких по головке не гладят!.. Я настаиваю – арестовать.
