— Мы закончим твою броню к сроку, Рубин, и в ней ты сразишь Омелу, ярлксону Керидвена, а затем вернешь Круг в свои законные владения. Будет или так, или никак, ибо я не отступлюсь. Прими мой дар, как все это время принимала мою любовь, ибо эта броня станет высшим ее проявлением. Вот, настолько ты дорога мне. Вот, насколько я хочу, чтобы ты жила.
Солярис опустился обратно на жертвенник и вытянул руки вдоль тела, словно призывал меня саму занести над ним нож. Но мне бы ни за что не хватило духа на подобное; мне не хватило его даже на то, чтобы действительно помешать Солу, ведь я знала: запрещу Гектору помогать ему, и он обратится к Ллеу. А если запрещу Ллеу, он найдет кузнеца из Столицы. А если и запрещу и им всем, издав указ, то Солярис сделает все сам и оттого навредит себе лишь больше. Даже будучи королевой, прозванной хозяйкой королевскому зверю, я не имела над Солом никакой реальной власти. Очевидно, я была слишком глупа для этого... Но все же не настолько, чтобы не понять: таково его искупление. То, что он сделал со мной однажды на крыше башни-донжона, он теперь собирался сделать с собой. Принести себя в жертву за то, что однажды принес в жертву меня.
Броня, совершенная и прекрасная, как сам Солярис. Смогу ли я принять такой его подарок? Смогу ли не возненавидеть себя после, когда надену его?
— Ты уверена? — спросил Гектор недоверчиво, когда я взяла одну из игл, черных и матовых, как покрытое копотью веретено, и вложила страшный инструмент ему в руку. — Рубин, ты точно хочешь, чтобы я сделал это?
— Конечно, я не хочу, — ответила я честно, и жертвенник за моей спиной заскрежетал: Солярис снова клацнул по нему когтями. — Поэтому я буду помогать тебе, чтобы вы закончили как можно скорее.
— Что? — захлопал глазами Гектор.
— Рубин, это плохая идея... — начал Солярис.
— Да неужели! Как и все это, нет? — огрызнулась я в ответ, окинув рукой жертвенник, и сняла с себя накидку, чтобы затем сложить ее на выступе одной из колонн, где уже лежала сложенная одежда Сола. Бархатные рукава были слишком длинными и широкими, чтобы не запачкать их, а молочно-белая ткань слишком дорогой и маркой. Ночное платье всяко легче будет отстирать. — Что мне нужно делать, Гектор?
Он засуетился, заозирался по сторонам, будто сам не знал, с чего начать, и, взглянув на терпеливо ждущего Сола, жестом подозвал меня к другой стороне стола. Мы встали по обе его стороны, и сердце мое забилось где-то в горле, когда Гектор протянул мне моток чистой хлопковой ткани.
— Кровь, — сказал он. — Обычно главной проблемой является кровь. Она заливает чешую, и я не вижу, куда веду иглу. Поэтому, если ты сможешь вытирать ее... Будет славно.
Я собранно кивнула, не выдавая ужаса, который обернулся тошнотой. В желудке резко забурлило, а руки потяжелели, как если бы моток хлопка обернулся чугуном. Сол смотрел куда угодно, но только не на меня, а затем и вовсе закрыл глаза, когда Гектор, закатав рукава и ненавязчиво посоветовав мне сделать то же самое, наконец-то взялся за иглу. Правда, не за ту, что я всучила ему. Он выбрал иглу потоньше и подлиннее, похожую на стрелу — с широким наконечником, только расплющенным. Твердо зажал ее между пальцев и наклонил под острым углом, вмиг лишившись своей мальчишеской робости. Движения стали плавными и отточенными.
— Готов? — спросил Гектор.
По ребрам Соляриса поползла чешуя, и уже спустя секунду весь его бок мерцал перламутром. Чешуя острой и твердой, как камень — я отлично помнила это, ведь столько раз очерчивала ее пальцами и столько чужие копья и мечи пытались ее пробить. Впервые у кого-то это получилось прямо у меня на глазах: одним быстрым и бескомпромиссным рывком Гектор направил иглу Солярису между ребер и заставил его чешую раскрыться, ощетиниться, чтобы пропустить ее между тугими пластами. Раздался треск, и я вдруг поняла, почему именно Гектору, а не его старому мастеру или Ллеу Солярис доверил ковать для меня броню — здесь нужен был не только талант, но и физическая сила. Челюсти Гектора сжались, на предплечьях выступили жилы, до того сильно ему пришлось налегать на иглу, чтобы протиснуть ее дальше и отделить одну чешуйку от другой. Треск повторился, и тогда они наконец-то стали сниматься с плоти небольшими пластами размером с половину ладони. Вот, на что было способно черное серебро — лишнее доказательство того, сколь омерзителен и опасен бывает сейд.
Солярис дернулся, но не закричал. Когти его снова лязгнули, входя в белый мрамор, как в топленое масло, и горячая драконья кровь зашипела, окропляя его. Она потекла из-под матовой иглы не каплями, а струей, и я не сразу взяла себя в руки и вспомнила, что должна приносить пользу и стирать ее, а не стоять с открытым ртом. Тут же приложив к краю свежей раны чистый лоскут, я почувствовала, как тот разбухает и тяжелеет в пальцах, напитываясь драконьей кровью. Гектор не соврал — ее было много. Слишком много.
