Несмотря на войну, в Столице было так же оживленно, как и раньше. Босоногие дети, бегающие друг за другом с воздушными змеями и шелковыми лентами, тешили разбитые сердца своей беспечностью. Беременные женщины, прядущие детские башмачки на крыльцах своих домов, вместе с тем пряли для всех надежду. В воздухе танцевали оранжевые листья, как вестники месяца жатвы, до которого примстав отсчитывал всего несколько дней. Крестьяне уже вовсю делали заготовки к зиме: сворачивали скирды соломы для лошадей и скотины, стригли овец и коз, засаливали и закатывали в бочки овощи, что остались с лета, а ягоды и фрукты топили в сахарном сиропе или спирте. Над хижанами с двускатыми крышами и резными коньками, похожими на ладьи, вились клубы черного дыма, а таверна гудела и ходила ходуном, полная постояльцев в три раза больше обычного из-за прибывших из соседних городов лидов*. В глазах рябило от реющих знамен, и я, спускаясь по вечерам в Столицу после очередного ужасного дня, спешила поскорее пройти мимо, чтобы обрести долгожданный покой.
Этот покой собирался там, где росло священное древо. В поисках него туда приходил и Кочевник. С бурдюком пенного эля, порядком помятый после очередных склок с пьяными фардренгами* и захмелевший, он каждый раз сидел под тисом и разговаривал сам с собой. Иногда собеседником ему становилась призрачная Тесея — он больше не произносил ее имя вслух, словно не хотел им делиться, но в такие моменты его голос всегда становился тише и ласковее. Лишь когда я присоединялась к нему под ветвями мертвого дерева, некогда бывшего городу сердцем, а теперь ставшим ему погребальным дольменом*, Кочевник снова начинал веселеть.
— Смотри, — сказал он мне в один из таких вечеров. — Еще вчера здесь этого не было.
Кочевник приложил мозолистую ладонь к посеревшему стволу и дотянулся до нижней ветви, где на самом кончике набухало несколько бледно-зеленых почек.
— Думаешь, это Тесея? — спросила я, пряча замерзшие руки под пазуху подальше от колючего осеннего ветра.
— А кто же еще, — Кочевник улыбнулся, будто знал это наверняка, и вежливо предложил мне свой бурдюк, прежде чем снова приложился к нему сам. — Она ведь Волчьей Госпоже осталась помогать, исполнять долг Кроличьей Невесты. Моя сестрица умная, трудолюбивая, небось работает, не покладая рук! А как иначе? Лето ведь заканчивается. Ты вот знала, что это Невеста каждый раз и возвращает наш мир к жизни после того, как его сжигает Рок Солнца? А что она деревья от зимы пробуждает? Молодых оленят вскармливает, если те останутся без матери? Потому я никогда не охочусь там, где растет вербена, ибо в тех краях, значит, охотники и так постарались на славу. Кроличья Невеста благоволит нам, но нельзя злоупотреблять ее добротой. Если охотники меры не знают, пища перестает расти, земля засыхает и люди вместе с ней. Как красный цвет — цвет проклятья и Дикого, так и зеленый цвет — цвет благодари божественной. И это, — Кочевник покачнулся, ткнув мозолистым пальцем в почки на мертвом тисе. — Высшее ее проявление.
Он снова отхлебнул из своего бурдюка, в содержимом котором и крылась причина его внезапного красноречия, и оперся о древо. Волосы его, забранные в хвост на затылке, слегка отрасли, но лицо оставалось чистым и гладким — ни щетины, ни привычного раскраса. Со своим богом, Медвежьим Стражем, Кочевник будто похоронил и себя, как берсерка. Не тренировался с остальными хускарлами, в число которых некогда собирался войти, не точил оружия и не говорил о войне. Только обнимал священный тис, как ушедшую сестру, и верил, что зеленые почки, распустившиеся на нем — ее послание. Быть может, так оно и было, но Кочевнику была нужна более крепкая и надежная опора.
— Возьми. Я хочу, чтобы она была у тебя.
Кочевник растерянно заморгал, когда я вложила ему в руки золотую маску с резьбой в виде клочков шерсти и вытянутой медвежьей мордой. Эта маска была и больше, и тяжелее всех прочих, — я едва вместила ее под накидку, чтобы принести сюда из замка, — но на лице Кочевника маска смотрелась, как влитая, будто ему всегда и принадлежала. Он задумчиво примерил ее и демонстративно вытянулся во весь рост, но до нижней ветви тиса даже макушкой все равно не достал.
— Пф-ф, — засмеялся Кочевник спустя минуту, снимая маску. — Какой из меня Медвежий Страж, издеваешься?
— Я не прошу тебя стать им. Это просто подарок, как талисман или доспех. Туда, куда мы скоро отправимся, защита не бывает лишней...
— Да понял я. Возьму, ладно. Все равно надоело лбом стрелы ловить, так хоть головную боль не заработаю.
Отдать Кочевнику маску Первого берсерка казалось мне таким же правильным, как быть ему верным другом после всего того, что он сделал ради меня, Сола и нашего мира. Вернувшись в замок вместе с ним, порядком пьяным и продолжающим сыпать охотничьими байками, я долго думала, кому же отдать маску Совиного Принца, но так и не смогла принять решение. Вернее, не смогла признаться себе, что не хочу никому отдавать ее вовсе.
— Гектор сказал, что к завтрашнему утру все будет готово.
