— Завтрашнему? — переспросила я рассеянно, вырванная из мыслей.
Солярис вздохнул, стойко терпя все мои прикосновения к его старым ранам — благо, новые не появлялись на нем вот уже четвертый день. Сначала, как и обычно, я промыла их настоем из диких трав, дабы размягчить жесткую корку, которой те покрылись, и дать дегтярному бальзаму, нанесенному после, как следует пропитать изувеченную плоть. Затем я сшила серебряной иглой края тех разрезов, которые все еще выглядели слишком широкими — опытным путем мы выяснили, что так Солярис исцеляется быстрее. Шить его плотную кожу оказалось не сложнее, чем штопать гобелены вместе с весталкой в детстве. Благодаря этому там, где еще позавчера я продевала тонкую нить, сегодня уже ничего не осталось, кроме темно-лилового следа, похожего на синяк. Это внушало надежду, что уже завтра Солярис действительно будет в полном порядке, как и обещал мне.
— Ты ведь помнишь, какой завтра день, Рубин? — спросил он осторожно.
— Ах, Солярис, хотела бы я забыть!
Я промыла руки под водой из кувшина, развязала хангерок за ширмой и, переодевшись, забралась к Солярису в постель. Впервые он остался ночевать в моих покоях, а не я в его башне, ибо именно сюда должен был нагрянуть Мидир в сопровождении хускарлов, когда все начнется. В окне, над угасшим алтарем Кроличьей Невесты, парили драконы. Их маслянистые тени проскальзывали внутрь комнаты, заслоняя свет от солнца, склоняющегося к верхушкам рубиновых деревьев вдалеке. Казалось, кто-то разлил по коврам чернила. То драконы летели на юг к землям Фергус, чтобы уже к завтрашнему полудню утопить предателей в их крови и расплавленном золоте.
Минули те две недели, что были даны хирдам на подготовку к войне, а мне — на подготовку к встрече со своей судьбой, ибо сразить Керидвен — лишь половина дела. Ни ярлксона, ни ее вёльвы, которых, по доносам разведчиков, насчитывалось порядка тысячи, не пугали меня. Пугала лишь пустота, что могла прийти за всеми нами.
Я поклялась Волчьей Госпоже, что не бывать этому, и поддерживала крепость всех замков и цепей той клетки тем, что гнала мысли о Селене прочь. Не вспоминала бездушные глаза, налитые кровью, и холодные фарфоровые руки, привлекающие меня к себе так, будто он имел на это хоть какое-то право. Не питала надежды, что эта проклятая древняя сила, в которой я против воли находила отклик своей, поможет мне сберечь отцовское наследие. Не говорила о нем и не произносила его имени. Плененный, Селен перестал существовать для меня — и вместе с ним перестала существовать моя потаенная слабость. «Сначала смерть врагов, затем — смерть пустоты. Одно не должно ни мешать, ни помогать другому», твердо сказала я себе и продолжала повторять это каждый раз, когда в сердце закрадывались сомнения.
Сначала смерть врагов, затем — смерть пустоты. Одно не должно ни мешать, ни помогать другому.
Не должно...
— Руби.
Лицо Сола выглядело изнеможенным, а золото глаз не таким ярким, как прежде, но он все равно привстал на локтях и навис надо мной, когда я не отозвалась с первого раза. Из его уст мое имя звучало протяжным сладостным звуком, даже когда он злился, тревожился или боялся. Руки Сола оказались по обе стороны от моей головы, вминая когти в бархатные подушки, и сердце, гулко бьющееся в правой части его обнаженной груди, ударилось о грудь мою, когда он опустился сверху.
Тяжелый. Сильный. Красивый. Сквозь смятый хлопок ночной рубашки, — единственного, что разделяло наши тела, — Солярис казался еще тверже и горячее. Я запустила пальцы ему в волосы, которые сама же и расчесала перед тем, как улечься. Запах огня и мятного чая осел у меня на губах вместе с его дыханием.
— Обещаю, не умрешь ты юнцом, — прошептала я с усмешкой, мягко толкнув Соляриса на соседнюю подушку, чтобы он перестал удерживать вес на согнутых локтях и опустился обратно на постель. Кончики ушей его тут же порозовели, а сам он, завалившись на бок, забормотал что-то невнятное о том, что не мыслил ничего дурного и всего лишь хотел поцеловать меня перед сном, не больше.
Я хихикнула, качая головой. Как бы мне не хотелось провести с ним эту ночь ближе, чем мы проводили все предыдущие, но сон был ему нужнее. Я перевернула Сола на другой бок, как ворчливого ребенка, а сама прильнула к его спине под выделкой из овчины, стараясь лишний раз не касаться бинтов. Несмотря на то, что в замке уже поселился осенний холод, а камин оставался темным, весь чертог быстро затопили уют и тепло. Словно грянул месяц воя, и я снова прибежала к Солу в башню погреться, пока Матти искала кресало, а на печке внизу грелось молоко.
Скрепив пальцы замком у него под ребрами, я поцеловала Соляриса в голое плечо и закрыла глаза.
