— Если Гектор вдруг неправильно снял мерки... — пробормотал он полусонно сквозь убаюкивающее грудное урчание, которым разражался каждый раз, стоило мне прильнуть к нему поближе ночью. — Если ошибется с размером... Откушу ему лицо.
Я промолчала, мысленно признав, что определенно позволю ему сделать это, если такое и впрямь случится. Очень скоро урчание Соляриса стихло, а дыхание его стало глубоким и размеренным. Вслушиваясь в него, как в еще одну колыбельную, сама заснула лишь к полуночи, а на рассвете в Столице протрубил громогласный горн, извещая о начале новой войны.
____________________лиды - призванные в войско воины из народного ополченияфардренги - странствующие воины, аналог наемниковдольмен - погребальное сооружение
13. Омела, увядающая на северном ветру
Единственная вещь на свете, которая никогда не изменится — это война. На самом деле она началась задолго до горна, но в миг, когда тот прозвучал, война наконец-то заговорила со мной в полный голос, как говорила с моим отцом. Голосом ее был лязг мечей и доспехов, надеваемых в спешке; цокот конницы, пересекающей тракт, и рычание драконов, кружащих в небе; молитвенные песнопения вёльв в городских неметонах, не ведающих, что те, в честь кого их отстроили, давно мертвы. Война была громкой, оглушительной, и ни сон, ни покой не шли к тебе, пока ты слышал ее из окон своей спальни, даже если сидел в каменном замке средь тысячи слуг вдали от кровопролития.
Прикосновения войны обжигали всех без исключения: жен хускарлов, половина из которых станет вдовами уже к завтрашнему утру; богатых купцов, катящих баллисты вместо телег с ларцами и шелком; бардов, сочиняющих баллады о героически павших, и даже филидов, вынужденных предсказывать гадающим скорую смерть. Дольше всего ожоги войны, однако, заживали на детях, провожающих своих отцов.
Когда-то и мне доводилось отправлять отца на войну. Правда, стоя на носочках и крепко обнимая его напоследок, я и не думала, что он может с нее не вернуться — уже тогда я боялась, что с нее не вернутся другие. Мне был неведом страх поражения, ибо Оникс побеждал во всем и везде. По крайней мере, когда был здоров и молод. Интересно, будь отец жив и поныне, по-прежнему ли бы я хранила уверенность в том? Или тоже бы заливалась слезами, держась за нижний край его кольчуги, как дочери Мидира, которые ему путь к тронному залу?
— Папочка, папочка!
— Тебя уже ранили один раз. Что, если ранят второй?!
— Попроси госпожу оставить тебя дома, папочка, пожалуйста!
— Мама не переживет... Мама весь день плачет...
Все четверо и сами плакали навзрыд. Почти одного возраста, точно близняшки, и с одинаковым цветом волос, — сплошь рыжие, как сам Мидир, будто всю его семью расцеловало дикое пламя, — они были хорошо знакомы мне и чужды одновременно. Пока Мидир не забрал семью из Альвилля, он каждый месяц посылал им мошны с золотом и подарки, многие из которых мы выбирали вместе. Некоторые я тайком отправляла сама, делясь лишними платьями и костяными гребнями, которые Мидир не мог позволить себе в таком количестве даже на королевское жалование. В конце концов, четыре дочери — четыре сундука, которые нужно успеть наполнить доверху до того, как они решат выйти замуж.
Чем дольше я смотрела на них сейчас, дожидаясь Мидира у трона, тем больше удивлялась тому, что он принял в свою семью и меня. Пускай и негласно, пускай и не кровно, но благодаря ему даже после смерти Оникса я чувствовала себя так, будто у меня по-прежнему есть отец. Такая преданность заслуживала соразмерной платы.
Решив не торопить Мидира в такой сложный для него момент, я молча сложила руки за спиной и отвернулась. Летом и осенью в тронном зале было больше света, чем в любой другой точке замка: солнце заливало его, словно одуванчиковый мёд, расписывая шафраном и золотом. Стеклянные колоны отражали лучи и разносили их так далеко, что обычные стены из кремовых плит начинали слепить, а длинные узкие окна, выложенные витражом, светиться. После гибели отца тронный зал не использовался по назначению: здесь хранили ветхие гобелены о прошлом, картины моих предков и устаревшие карты, которые отец попрятал по катакомбам после смерти Неры и которые я повелела найти все до единой, но так и не выкраила времени изучить. Они пылились, сложенные в сундуках по углам там, где всего один поворот Колеса назад выстраивались ярлы и летописцы. Отныне лишь нефритовая статуя Дейрдре в бриллиантовой короне да я были этому залу гостями.
Когда мне хотелось предаться воспоминаниям и полюбоваться на отцовский трон из черного гранита, вместо которого уже давно должен был стоять трон мой, мы с нефритовой Дейрдре подолгу стояли друг напротив друга, смотрели и удивлялись, что все еще находимся здесь. Она — воплощение триумфа, а я — воплощение потерь. Если Дагаз, та безумная старуха, не врала, то передо мной действительно стояла я сама. От этого становилось вдвойне печальнее: должно быть, «Память о пыли» о многом умалчивает, ибо как же Дейрдре должна была нагрешить, чтобы переродиться мной?
