В замке поселилась неестественная тишина: все молились, прятались или поспешили уйти к своим семьям, чтобы быть рядом, если что-то пойдет не так. Зато на улице стоял гомон, какого Столица не слышала даже в Эсбаты: драконы и люди впервые за двадцать лет воевали бок о бок, а не друг с другом, и неистовый рев, звучащий с тальхарпой в унисон, ласкал слух, как песня. Вид, открывшийся мне с края башни, был не менее прекрасным: хирды один за другим бесстрашно седлали драконов, а те подставляли им крылья, помогая забраться. Пятьсот драконов и в пять раз больше людей. Половина уже парила вместе в небесах, дожидаясь остальных. Кого-то, судя по звукам, стало тошнить, а кто-то потерял сознание, но большинство гудело в предвкушении битвы, кричало и смеялось. Оторванная от простого люда, я едва не забыла, каковы дейрдреанцы, когда дело доходит до битвы — сплошь берсерки, безрассудные, а потому непобедимые. Когда-то давно война была таким же их уделом, как и сейд... И, кажется, они вспомнили об этом.
На крыше донжона было слишком тесно, чтобы здесь поместилось больше двух драконов, поэтому третий, самый огромный и будто выкованный из железа, висел над ними прямо в воздухе. Размах его крыльев достигал такой ширины, что они могли накрыть собою всю башню, и каждое их движение поднимало такой ветер, что мне пришлось приставить ладонь ко лбу козырьком, дабы разглядеть в драконе Борея. В последний раз я видела его в Медовом зале, злого и растерянного, когда ему не удалось отговорить Старших от присоединения к войне. Мне думалось. что после такого Борей отправится к жене в Сердце или по крайней мере полетит на Фергус, а не на Керидвен бок о бок с той, что почти лишила его достоинства. Однако Борей оказался менее упрям, чем я считала, и больше привязан к семье, чем могло показаться окружающим: он сопровождал своих детей, Мелихор и Сильтана, толкающихся на крыше в первородном обличье в ожидании его и моих указаний.
Солярис держался поодаль, все еще будучи человеком, и угрюмо смотрел на город, погруженный в свои мысли, пока не появилась я. В то время как Гектор одевал меня в кузнице, он собирал драконов от моего имени, а потому видел меня в броне впервые. Однако все равно повел себя так, будто я надевала ее уже не раз: молча похлопал рукой по спине и боку, проверяя, так же ли плотно она прилегает к моему телу, как его броня прилегает к нему. Затем Сол удовлетворенно кивнул и, проронив нечто вроде «Годится», снова отвернулся к городу, словно он был ему куда интереснее. Лишь по тому, как дрожали его пальцы при этом, и как он дотронулся ими до пальцев моих, лежащих на остром краю мерлона, я поняла, что он чувствует на самом деле. Облегчение. Радость. Спокойствие. Я сделала так, как он просил — приняла его дар. Драконья суть всегда познавалась в жертвенности: нет для дракона большего признания в любви, чем отдать всего себя, даже собственную кожу.
Мы оба вздрогнули, осознав это — Борей действительно говорил с ним, да еще и тем самым назидательным тоном, каким говорят лишь отцы со своими детьми. Солярис тут же встрепенулся и задрал голову к металлическому дракону, пышущему жаром, который был в два, а то и в три раза больше половины драконов под моим замком.
— Чтобы мы не рисковали, — ответил Сол растерянно, на что Борей нервно повел крылом, да с такой силой, что меня пошатнуло в сторону от поднятого им ветра. — Я все понял, отец.
— Да, отец, — снова ответил Сол, и не то изумление столь непривычной заботе было причиной его безропотности, не то страх навлечь на себя гнев еще одного Старшего, но он даже поклонился отцу, когда тот издал низкий гортанный звук, похожий на ворчание.
