— Драгоценная госпожа, вам нельзя туда одной! — воскликнул кто-то из хускарлов мне вслед, когда я приказала армии разбить лагерь и ждать если не моего возвращения и ударов морфранского колокола, то драконьего огня — чего-то, что избавит их от сожалений, если все-таки придется пролить невинную кровью.
Я вошла в город молча, не оборачиваясь и не страшась, зная, что если и умру сегодня, то не здесь, — холодок от присутствия Селена, которому я шепотом велела не вмешиваться, плотно сидел на коже. Я двинулась прямо к замку, похожему на волчий клык, и, когда ворота закрылись за моей спиной, с удивлением обнаружила, что хускарлов у Омелы не осталось — только те, что сторожили крепостные стены. Улицы были пусты, наполненные косыми хижинами из сосновых срубов с вальмовыми крышами, и нигде, несмотря на темнеющий вечер, не горело ни свечи, ни очага. Однако безмолвие Морфрана было обманчивым, как и его смирение: сквозь дверные щели мне в спину летели обрывки нидов, проклятия, желающие сгореть в пасти Дикого. Иногда в пробоинах ставней мелькали человеческие глаза, желающие видеть, как я иду прямо ему навстречу.
Омела ждала меня там же, где мне показала ее совиная маска — на выступе в низине своего замка, окруженного вёльвами, как еще одной стеной. Их здесь было по меньшей мере с сотню — все молодые и разодетые в волчьи меха, хотя жар от трех костров, разведенных посреди господского двора, раскалял воздух, как в месяц зноя. Ллеу не ошибся: фиолетовый дым от них соединялся с дымом, идущим извне, и обволакивал женские ряды, словно нити, которые они растягивали между пальцев с закрытыми глазами. Их круг безропотно пропустил меня к самому замку, прямо к фигуре в траурном кружевном одеянии, стоящей на ступенях полукруглого крыльца. Я остановилась в двадцати шагов от нее и сняла маску. Ни Соляриса, ни Ллеу поблизости не было — сплошь одни женщины. Двое из них перевязывали неподвижно стоящей Омеле руки — льняные повязки мокли от свежих ран на запястьях, которые она нанесла себе сама, дабы пленить и погубить меня.
— Знаешь ли ты, чем керидвенские волки отличаются от всех прочих волков? — спросила Омела, одернув широкие рукава своей накидки, чтобы спрятать окровавленные повязки. Строение господского двора в форме подковы разносило ее и без того гулкий глас так далеко, что казалось, будто она говорит мне на самое ухо. — Они создают самые крупные стаи, больше сорока особей на одно логово. И все слушаются самку, не самца. Следуют за ней, как за вожаком, до последнего воя.
— Я драгоценная госпожа Рубин, — ответила я так же громко, положив ладонь на эфес своего меча. — И я не волк. Я от крови сидов, дочь короля Оникса Завоевателя и истинная хозяйка Круга. Я твоя королева. И моим словом ты, Омела из рода Керидвен, более не являешься ярлксоной сего туата. Верни то, что забрала, прикажи своим людям отступить, ввери мне город и, быть может, тогда больше никто не умрет сегодня.
Она улыбнулась, и улыбка эта отозвалась у меня тупой болью в подреберье, настолько Омела напомнила мне меня. Несмотря на несколько коленей между нашими семьями, мы были похожи больше, чем кузины. В нас обеих текла кровь Неры, — кровь севера, волков и вьюг, — и от того, что мне предстояло ее пролить, я чувствовала себя так, будто оскверняю память о матери. Поэтому так отчаянно и искала иной путь, пока его окончательно не заволокло фиолетовым дымом, а затем и красным.
Увы, но Омела была настроена выбрать путь иной. Не поворачивая головы, она подняла одну перевязанную руку, откинула подол плаща, и молоденькая вёльва лет шестнадцати, которая прижимала к груди моток чистого хлопка, поспешила взобраться по ступенькам в замок. Уже спустя полторы минуты она вышла оттуда вместе с еще двумя вёльвами и человеком в грязном, порванном плаще, надетом на голое тело, чей шаг сопровождался звоном цепей. Там, где он ступал, на плитах от босых ног оставался багровый след, и горло у меня сжалось.
Но то был не Солярис. То была Ясу.
