Сидя в кабинете и глядя на гараж, погрузившийся в мертвую тишину – так всегда бывало перед Рождеством, – Уилл подумал (не впервые), что большинство людей готовы принять все, что угодно, если это случится у них на глазах. В каком-то смысле на свете нет ничего сверхъестественного и паранормального; просто что-то происходит, и все.
Джимми Сайкс: «Прямо волшебство какое-то!»
Джанкинс: «Он врет – только вот не знаю почему, и это сводит меня с ума».
Уилл открыл ящик стола – тот врезался ему в брюхо – и достал свой ежедневник на 1978 год. Пролистал его и нашел собственные каракули: «Каннингем. Шахматный турнир. 11–14 декабря, Филадельфия, «Шератон».
Он позвонил в справочную, получил телефонный номер отеля и набрал его. Сердце забилось чуть быстрее, когда раздались гудки и трубку снял администратор.
– Алло, отель «Шератон Филадельфия».
– Здравствуйте. Подскажите, у вас там проходит шахматный турнир…
– Да-да, Большой турнир северных штатов, сэр! – перебил его администратор. Голос у него был бойкий и почти невыносимо молодой.
– Я звоню из Либертивилля, Пенсильвания, – сказал Уилл. – У вас там должен быть парень по имени Арнольд Каннингем, один из шахматистов. Мне бы хотелось с ним поговорить, если это возможно.
– Минутку, сэр, я посмотрю.
Звонок Уилла поставили на удержание. Он откинулся на спинку кресла и сидел так, казалось, очень долго, хотя красная стрелка настенных часов успела сделать лишь один оборот вокруг оси. Нет, Арни там быть не может, а если он там, я сожру собст…
– Алло.
Голос был молодой, настороженный и принадлежал несомненно Каннингему. В животе у Уилла Дарнелла что-то перевернулось, но виду он не подал – слишком был стар и опытен.
– Здорово, Каннингем, – просипел он. – Дарнелл.
– Ага. Что случилось, Уилл?
– Как дела?
– Вчера победил, сегодня – ничья. Отстойно сыграл. Никак не мог сосредоточиться. А что такое?
Да, это был точно Каннингем.
Уилл никогда бы не позвонил человеку без достойного повода – скорее вышел бы на улицу без трусов. Он тут же выдавил:
– Запишешь?
– Ага.
– На Норт-Броад-стрит есть магазинчик, «Юнайтед ауто партс». Можешь заскочить туда и посмотреть резину?
– Подержанную?
– Новую.
– Ладно, заскочу. Завтра у меня будет пара свободных часов – с полудня до трех.
– Вот и отлично. Тебе нужен Рой Мустангерра, скажи ему, что ты от меня.
– По буквам, пожалуйста.
Уилл произнес фамилию продавца по буквам.
– Это все?
– Да… Надеюсь, тебе надерут задницу на этом турнире.
– Скорее всего, – рассмеялся Арни.
Уилл попрощался и повесил трубку.
Да, это был Каннингем, точно он. В трехстах милях отсюда.
Кому он мог дать запасные ключи от Кристины?
Ну конечно! Только вот Гилдер лежит в больнице.
Но у нее нет прав – даже ученических, Арни сам говорил.
Больше никому. Каннингем ни с кем не общался – разве что с самим Уиллом, но ему он точно ключей не давал.
«Колдовство какое-то».
Черт!
Уилл опять откинулся на спинку и закурил вторую сигару. Когда один кончик хорошенько разгорелся, а второй, аккуратно отрезанный, лежал в пепельнице, Уилл уставился на вьющийся дымок и задумался. Никаких догадок. Каннингем в Филадельфии, поехал на школьном автобусе, а его машины в гараже нет. Джимми Сайкс видел, как она выезжает из гаража, но водителя не видел. И как это все понимать? Что это значит?
Постепенно его мысли устремились в другую сторону. Он вспомнил свои старшие классы, когда ему отвели главную роль в школьном спектакле. Роль священника, который кончает жизнь самоубийством из-за безумной страсти к Сэдди Томпсон, девушке, чью душу он хотел спасти. Зал рукоплескал… То была единственная минута славы в его школьной жизни, не отмеченной никакими спортивными достижениями или учебными заслугами. Отец у него был пьяница, мать круглыми сутками работала, старший брат без дела валялся на диване – его минута славы пришлась на военную службу, где единственными аплодисментами было настойчивое буханье немецких 88-миллиметровых пушек.
Уилл вспомнил свою единственную девушку, бледную блондинку по имени Ванда Хаскинс. Ее белые щеки покрывала россыпь веснушек, которые становились болезненно-яркими под августовским солнцем. Они бы точно поженились… всего четыре девушки в его жизни, не считая проституток, спали с ним по собственной воле, и Ванда была одной из них. Любовницей – и единственной любовью (Уилл никогда не отрицал существование любви, равно как и существование сверхъестественного). Однако отец Ванды был военный, и, когда ей исполнилось пятнадцать – за год до обязательного и таинственного перехода власти из рук старшего поколения в руки младшего, – они с семьей переехали в Уичито. На этом все и закончилось.
